После темноты внутренних помещений свет, исходящий от безоблачного неба, кажется ослепительным. Я невольно зажмуриваюсь и слышу рев множества голосов. Но это не моя армия зовет меня, странный шепот, перерастающий в рокот, — не голос моего атакующего войска, не мои воины грохочут мечами по щитам. И на ветру хлопают не мои знамена с вышитыми на них ангелами и лилиями, такие красивые на фоне небес, — увы, то на победоносном майском ветру шелестят знамена проклятых англичан. И рев их войска совсем не похож на то, как горланят гимны наши солдаты; скорее он напоминает вой толпы, жаждущей смерти. Моей смерти.

Передо мной возвышается огромная груда дров, к которой прислонена лестница с кое-как приколоченными грубыми перекладинами. Перешагнув тюремный порог, я выхожу на городскую площадь и направляюсь к месту собственной казни. Я тихо прошу: «Крест. Можно мне крест?» Потом требую чуть громче: «Крест! Дайте мне крест!» Какой-то незнакомец — мой враг, англичанин, один из тех, кого мы называем «проклятыми» из-за их бесконечного богохульства, — протягивает мне самодельное деревянное распятие, вырезанное ножом; мгновенно забыв о гордости, я выхватываю у него распятие и крепко сжимаю в руках. Но меня уже подталкивают к костру, тащат по лестнице наверх, мои ноги цепляются за неровные перекладины, и вот я стою на шатком настиле, прибитом прямо над грудой дров на высоте человеческого роста. Стражники грубо разворачивают меня, заводят мне руки за спину и привязывают к столбу.

Все происходит так медленно, что у меня возникает чувство, будто время остановилось и сейчас ко мне с небес спустятся ангелы. Случались ведь и куда более удивительные вещи. Разве ангелы не пришли за мной, когда я мирно пасла в поле овец? Разве не меня называли они по имени? Разве не я возглавила армию, освободившую Орлеан? Разве не мною был коронован дофин и обращены в бегство англичане? Неужели все это сделала я? Простая девушка из Домреми, внимавшая советам ангелов.

Растопку, разложенную по периметру гигантского костра, поджигают; дым вьется на ветру, разлетаясь клубами. Потом занимаются дрова; облако жара окутывает меня, я кашляю и моргаю, из глаз ручьем текут слезы. Огонь уже лижет мои босые ступни. Я невольно переступаю с ноги на ногу — это, конечно, глупо, но мне кажется, что так легче перенести страдания, — и все вглядываюсь, вглядываюсь сквозь дым в надежде: вдруг кто-то бросится ко мне с ведром воды, вдруг кто-то крикнет, что монарх, коронованный мною, запретил эту казнь; или же англичане, выкупившие меня у того солдата, решат, что я вовсе не нужна им, и раздумают сжигать меня; или же моя церковь признает меня хорошей девушкой, доброй христианкой, которая не повинна ни в чем, кроме страстного желания служить Господу и исполнить Его волю.

Увы, в кипящей вокруг толпе нет моего спасителя. Ее гомон словно распухает, невероятно усиливается, сливается в оглушительный вопль, в чудовищную смесь благословений и проклятий, молитв и непристойностей. А я все смотрю вверх, в голубые небеса, все жду, когда ко мне спустятся ангелы… Но уже занимаются верхние поленья в костре, помост накреняется, и сноп искр окутывает меня, прожигая одежду. Эти искры, точно светлячки, опускаются мне на рукав, горло жжет от сухого жара, и я, как в раннем детстве, шепчу: «Дорогой Боженька, спаси меня, дочь Твою. Протяни мне руку Твою. Дорогой Боженька, спаси верную служанку Твою…»

Хотя мать и обещала, что время пройдет быстро, этого не случилось. Дни тянулись один за другим, не было им конца, и ровным счетом ничего интересного в нашей жизни не происходило. Мои сводные братья и сестры — от первого брака моей матери с Иоанном — даже теперь, когда я уже была помолвлена с одним из братьев Тюдоров, выказывали мне уважения не больше, чем когда я считалась невестой де ла Поля. Наоборот, они постоянно надо мной насмехались и пугали, что Уэльс, куда я скоро поеду, населен в основном ведьмами и драконами, а дорог там вообще нет, лишь огромные мрачные замки высятся среди густых темных лесов. Там, говорили они, волшебницы, подвластные богине вод, поднимаются со дна рек и озер и опутывают своими чарами простых смертных; там полно огромных страшных волков, которые собираются в большие стаи и охотятся на людей, и так далее, и тому подобное. В общем, все шло своим чередом, пока однажды вечером за семейной молитвой мать не произнесла имени нашего короля с какой-то особой преданностью, а потом заставила всех нас лишних полчаса провести на коленях и молиться за здоровье Генриха VI, поскольку, как она сказала, для него наступили трудные времена. Мать велела нам также помолиться Богородице с просьбой: пусть защитит дитя, которое королева носит под сердцем, и сделает так, чтобы это оказался мальчик, наследный принц дома Ланкастеров.

Я, конечно, помолилась вместе со всеми за здоровье королевы, но «аминь» добавлять не стала: уж больно неприязненно она тогда отнеслась ко мне. И потом, я уже понимала, что каждый ребенок, который родится у королевы, все дальше будет отодвигать меня в долгой череде наследников ланкастерского трона. Разумеется, я не стала желать зла ее будущему младенцу, ведь это явно было бы проявлением враждебности и зависти, то есть двойным грехом, но полагала, что Царица Небесная и так поймет, отчего я проявляю столь мало рвения в молитвах о королевском отпрыске; я не сомневалась, что Ей отлично известно, как это трудно — иметь не меньше прав на трон, чем все прочие наследники, но при этом быть всего лишь девочкой. Было ясно, что как бы ни сложилась моя судьба, мне все равно никогда не стать королевой, этого попросту никто не допустит. А вот если у меня родится сын, то уж у него-то будут все основания претендовать на монарший престол. У Пресвятой Девы Марии тоже был сын и тоже именно такой, какого все и хотели; благодаря этому Она стала Царицей Небесной и могла бы подписываться «Mary R.» — Mary Regina.[10]

Дождавшись, когда из часовни уйдут все мои сводные братья и сестры, которые, естественно, спешили к обеденному столу, я спросила у матери, почему вдруг потребовалось с особым рвением молиться за здоровье нашего короля. Что она имела в виду под словами «для него наступили трудные времена».

— Видишь ли, — отозвалась мать с весьма озабоченным видом, — сегодня я получила письмо от твоего нового опекуна Эдмунда Тюдора, и он сообщает, что король снова впал в транс. Молчит, совершенно не двигается, а только сидит, уставившись в землю; ничто не способно вывести его из этого состояния.

— Может, с ним беседует Господь?

— Кто его знает? — с легким возмущением фыркнула мать. — Ну кто может это знать? Твоя набожность, Маргарита, безусловно, делает тебе честь, но ты должна понять: если с нашим королем сейчас беседует Господь, то Он выбрал для этого не самое лучшее время. Прояви Генрих хоть малейшую слабость — и герцог Йоркский не преминет воспользоваться этим и захватит власть. Королева уже обратилась к парламенту с требованием на время болезни Генриха все королевские полномочия передать ей, только парламентарии никогда не окажут доверия этой француженке и, скорее всего, назначат регентом именно Ричарда, герцога Йоркского. Когда нами действительно станут править Йорки, ты сама увидишь, как быстро наша судьба изменится к худшему.

— Что же тогда произойдет?

— Ну, если король так и не выздоровеет, то править нами будет не он, а Ричард Йоркский вместе со всем своим семейством, и он будет иметь полное право наслаждаться властью регента до тех пор, пока младенец, которого королева носит в чреве, не достигнет возраста, когда его можно будет короновать. За эти полтора десятка лет Йорки вполне успеют захватить все самые лучшие должности, в том числе и церковные, и не только в Англии, но и во Франции. — Мать была настолько раздражена, что, как пришпоренная, мчалась в сторону обеденного зала, невольно обгоняя меня. — Я, кстати, вполне готова даже к тому, что они придут ко мне и заявят об отмене твоей помолвки с Тюдором. Во-первых, так они воспрепятствуют усилению дома Ланкастеров, во-вторых, им гораздо выгоднее твое замужество с представителем дома Йорков, наследником которого и станет тогда твой сын. Что ж, в таком случае мне придется открыто выразить свое неповиновение, потому что мне хочется, чтобы благодаря твоему браку с Тюдором дом Ланкастеров продолжал не только существовать, но и укрепляться. Однако я отдаю себе отчет: если я не подчинюсь воле Ричарда Йорка, то неизбежно навлеку его гнев на себя и свою семью, что означает годы и годы неприятностей.

— Но почему? Почему этому придается такое значение? — не понимала я; мне приходилось почти бежать, чтобы не отставать от матери, которая, сама того не замечая, прямо-таки летела по длинному коридору. — Почему наши семьи должны соперничать? Ведь все мы принадлежим к одному королевскому роду. Все мы Плантагенеты, и наш общий великий предок — король Эдуард Третий. Все мы родственники, и Ричард, герцог Йоркский, такой же кузен[11] королю, как и я.

Мать так резко остановилась и повернулась ко мне, что подол ее платья, прошелестев по полу, поднял целую волну лавандового аромата от рассыпанных по коридору трав.

— В том, что мы происходим от одного общего предка, и есть причина нашей вражды. Все мы соперники на пути к престолу. Как известно, нет ничего хуже ссор между ближайшими родственниками. Да, мы, возможно, и близкие родственники, но одни из нас принадлежат к дому Йорков, а другие — к дому Ланкастеров. Никогда не забывай об этом! Мы, Ланкастеры, прямые потомки Эдуарда Третьего, дети его законного сына Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Прямые потомки! Тогда как Йорки могут проследить свое родство с Джоном Гонтом только через его младшего брата Эдмунда. Они потомки младшего из сыновей Эдуарда Третьего, а не его законного наследника. Они могут претендовать на трон Англии только в том случае, если в семьях здравствующих Ланкастеров не будет ни одного сына. Итак, подумай, Маргарита, увеличиваются ли их шансы, если король то и дело пребывает в невменяемом состоянии, а его ребенок — неизвестно, кстати, будет ли это мальчик! — еще и на свет не появился? О чем, как ты считаешь, могут мечтать Йорки, зная, что ты прямая наследница дома Ланкастеров, но, увы, всего лишь девочка и пока еще незамужняя? Я уж не говорю о том, что ты, выйдя замуж, вполне можешь родить сына.

— Им хочется выдать меня замуж за кого-то из своих, да? — растерянно промолвила я, несколько ошарашенная вполне возможной перспективой очередной помолвки.

— Вот именно, — усмехнулась мать. — А если уж честно, они предпочли бы и вовсе увидеть тебя мертвой.

Подобное предположение заставило меня примолкнуть. Мысль о том, что такое огромное семейство, как дом Йорков, способно желать моей смерти, была довольно пугающей.

— Но ведь король наверняка вскоре придет в себя, и тогда все опять будет хорошо. У него вполне может родиться мальчик, который станет законным наследником дома Ланкастеров, и тогда проблема разрешится в высшей степени удачно, — скороговоркой протараторила я.

— Вот и моли Бога, чтобы наш король как можно скорее пришел в себя, — отрезала мать. — Хотя, на мой взгляд, тебе стоило бы молиться о том, чтобы у королевы вообще не было детей, способных занять то место, которое полагается тебе по праву. А еще, дочь моя, молись, пусть Господь поможет тебе поскорее выйти замуж и родить сына. Только тогда мы почувствуем себя в относительной безопасности от происков этих честолюбивых Йорков.

Но король продолжал с улыбкой грезить наяву. А я, пребывая в одиночестве у себя в комнате, все старалась ему уподобиться — во всяком случае, мне говорили, что он ведет себя именно так: я сидела, уставившись в пол и мечтая, чтобы мне явился Господь, как является Он нашему святому королю. Я старалась отвлечься от шума конюшенного двора, находившегося как раз под окнами моей комнаты, от громкого пения, доносившегося из прачечной, от шлепков мокрого белья по стиральной доске; я пыталась от всего отрешиться, позволить душе воспарить и отлететь прямиком к Богу. Я надеялась почувствовать тот всепоглощающий покой, должно быть царивший в душе нашего короля, по слухам, не замечавшего ни встревоженных лиц советников, ни лица жены, ни новорожденного сынишку, которого она клала ему на руки, умоляя очнуться и поздороваться с маленьким принцем Эдуардом, наследником английского трона. Не слышал король и криков супруги, которая, испытывая порой раздражение, сердито требовала, чтобы он немедленно вернулся в реальность, иначе дом Ланкастеров окончательно падет.

Я тоже пыталась поймать то божественное состояние, в которое погружен был наш король, но мне вечно кто-нибудь мешал — барабанил в дверь комнаты или громко звал, требуя немедленно спуститься и заняться делом; меня насильно втягивали в повседневную жизнь, возвращали в наш привычный греховный мир, и мои благие намерения, разумеется, тут же улетали прочь. Вся Англия ломала голову над тем, как заставить короля выйти из транса, ведь пока он, несмотря на все усилия, сидел вот так, безучастный, внимавший лишь голосам ангелов, тот, кто сам себя назначил регентом Англии,[12] — Ричард, герцог Йоркский, — взял бразды правления в свои руки и стал распоряжаться всем от имени монарха. Нашей королеве Маргарите Анжуйской ничего не оставалось, как только собрать своих друзей и сторонников и просить их в случае необходимости защитить новорожденного принца. Одни лишь эти ее опасения уже пробудили в обществе тревогу. По всей стране стали проходить смотры вооруженных сил; аристократы раздумывали, продолжать ли им поддерживать королеву-француженку, которую ненавидит большая часть англичан, хоть она и стала матерью самого настоящего английского принца, или же лучше принять сторону красивого и всеми любимого истинно английского лорда Ричарда Йоркского и помочь ему реализовать его собственные честолюбивые планы.

Наконец-то он пришел, день моей свадьбы. Я стояла у дверей церкви в своем самом лучшем платье; подвязанный под грудью широкий кушак плотно обхватывал мои ребра, а мои еще по-детски худенькие плечи и руки совершенно тонули в нелепо широких рукавах. Что же касается головного убора, то он был так тяжел — высоченный конус с проволочным основанием, — что моя бедная голова невольно клонилась вниз, а легкая вуаль, ниспадавшая с его верхушки, совершенно скрывала мое бледное обиженное лицо. Мать находилась рядом со мной; именно ей предстояло подвести меня к моему новому жениху и покровителю Эдмунду Тюдору, который решил, как это сделал бы, несомненно, и любой другой мудрый опекун, что наилучший способ соблюсти мои интересы — это вступить со мной в брак. Конечно, именно себя он считал наиболее подходящим кандидатом на роль моего супруга.

— Мне страшно, — шепнула я матери.

Она с высоты своего роста быстро окинула меня полупрезрительным взглядом. Я и впрямь была маленькой и головой доставала ей всего лишь до плеча. В двенадцать лет я еще выглядела ребенком: грудь плоская, как доска, а на теле, спрятанном под бесчисленными слоями одежды, не заметно никаких признаков растительности. Служанкам пришлось набить лиф моего платья кусками холстины, создавая видимость бюста. Я не просто выглядела, но и действительно была настоящим ребенком, которого не только отсылают из родного дома, но и заставляют исполнять женский, супружеский долг.

— Нечего тебе бояться! — бросила мать довольно сердито.

Тогда я предприняла новую попытку объясниться с ней и даже слегка дотронулась до ее рукава, желая хоть на минуту привлечь к себе ее внимание.

— Я надеялась, что мне позволят остаться девственницей, как Жанна д'Арк. Вы же знаете, госпожа матушка, как сильно я этого хотела. Всегда хотела. Я всегда мечтала уйти в монастырь. И сейчас моя мечта не изменилась. Возможно, там мне удалось бы услышать глас Божий. Что, если сам Господь призывает меня на монашеский путь и на служение только Ему? Нам бы стоило внять совету нашего священника. Может, спросить у него прямо сейчас, пока еще не слишком поздно? Ведь если мы нарушим волю Божью, мой брак станет настоящим богохульством…

Мать повернулась ко мне, крепко сжала в ладонях мои ледяные руки и с самым серьезным видом произнесла:

— Маргарита, ты должна наконец уяснить: ты никогда не сможешь сама выбирать свой жизненный путь. Ты девушка, а у девушек, по сути, нет никакого выбора. К тому же ты из королевской семьи, так что не сможешь сама найти себе мужа: тебе его, так или иначе, подыщут другие. У членов королевской семьи не принято вступать в брак по собственной прихоти, и ты это прекрасно знаешь. И самое главное: ты принадлежишь к дому Ланкастеров, уже одно это навсегда определяет, кому тебе хранить верность и кого любить. Ты должна служить своему дому, своей семье и своему мужу. Раньше я до определенной степени потворствовала твоим фантазиям и даже позволяла тебе читать разные книги; но теперь настало время забыть о глупых легендах и глупых детских грезах. Пора исполнить свой долг. Не думай, что тебе удастся от этого увильнуть, как сделал твой отец, воспользовавшись лазейкой, достойной только труса. Ты не сможешь так поступить.

Меня потрясло столь неожиданное упоминание об отце. Мать старалась никогда не говорить о нем, своем втором муже, разве что в форме смутных намеков и самых общих фраз. Я уже готова была полюбопытствовать, что это за лазейка, «достойная разве что труса», с помощью которой мой отец ускользнул от исполнения долга, но тут двери церкви распахнулись, и мне пришлось сделать несколько шагов вперед, принять руку моего жениха, а затем дать у алтаря клятву быть ему верной женой. Я чувствовала, как крепко крупная рука Эдмунда Тюдора сжимает мою ладонь, слышала его густой бас взрослого мужчины, когда он отвечал на вопросы священника; сама же я едва шептала. Затем Эдмунд как-то неловко надел мне на палец тяжелое кольцо из уэльского золота, и я невольно крепко сжала пальцы в кулак — иначе бы кольцо свалилось: оно было мне велико. Я удивленно посмотрела на своего жениха: неужели он считает, что все идет как по маслу? Ведь это обручальное кольцо слишком велико для моей детской руки. Да и сам он слишком велик для меня, двенадцатилетней девочки: в два с лишним раза старше, сильный взрослый мужчина, закаленный в боях и полный честолюбивых планов, человек суровый, даже жесткий, принадлежавший к семье, которая всегда страстно стремилась к власти. А я была еще совсем ребенком, жаждала жизни духовной и молилась об одном: пусть люди поймут, что я не такая, как все, что я особенная, что во мне есть свет Господень. Но, кажется, абсолютно всем, кроме меня, было на это наплевать.

Целый долгий год я сносила одиночество, боль и отвращение, но все же обрела его, это долгожданное бремя, оказавшееся столь тяжким. Старой няньке Эдмунда буквально не терпелось, чтобы в семействе Тюдоров родился еще один мальчик, а потому она каждый месяц навещала меня с вопросом, были ли у меня месячные, словно я — любимая кобыла, которая должна произвести на свет племенное потомство. Нянька прямо-таки мечтала о том дне, когда я наконец-то отвечу «нет», и ей разрешат ощупать меня своими толстыми старыми пальцами и убедиться, что ее драгоценный «мальчик» свой долг перед семьей действительно выполнил. Но я в течение долгих месяцев вынуждена была разочаровывать старуху и наблюдать, как мрачнеет ее морщинистое лицо. И вот в конце июня ее желание исполнилось; когда я призналась, что месячные у меня не пришли, она прямо в спальне рухнула на колени и стала горячо благодарить Господа и Пресвятую Богородицу за то, что теперь у Тюдоров будет свой наследник, который спасет Англию, поскольку Ланкастеры вновь воцарятся на троне.

Сначала я решила, что старуха то ли невероятно глупа, то ли просто спятила, но когда она бегом бросилась сообщать моему мужу и его брату Джасперу о моих «успехах», они оба тут же примчались ко мне, похожие на чрезвычайно возбужденных мальчиков-близнецов, и принялись громко меня поздравлять. А потом постоянно спрашивали, не хочу ли я поесть чего-нибудь особенного, тихонько прогуляться по двору или лишний часок отдохнуть, не стоит ли послать за моей матерью. И я поняла: для них это зачатие — спасение всего нашего дома и первый шаг к королевскому величию.

В ту ночь, только я преклонила колена для молитвы, ко мне снова явилась Жанна. Наконец-то! И все предстало так ясно, будто это был сон наяву, и только солнце показалось мне слишком ярким, каким оно бывает во Франции, а не тусклым и скрытым серой пеленой, как в Уэльсе. Мне привиделась Жанна не в тот момент, когда она шла к эшафоту; нет, это была поистине чудесная картина: моя возлюбленная героиня была в полях, в дни ее юности, когда Господь призвал ее к величию. Я словно стояла рядом с ней и ощущала мягкую траву под ногами, меня слепила синева чистых небес. Раздался колокольный благовест; колокола звучали для меня, точно живые голоса. Затем я услышала пение ангелов, увидела яркий мерцающий свет и, закрыв глаза, уронила голову на свое роскошное покрывало на постели, но тот слепящий свет по-прежнему жег мне глаза словно изнутри. Я была совершенно уверена, что наблюдала, как Жанну призвал Всевышний, а вместе с нею — и меня. Господь хотел, чтобы Жанна служила Ему, а теперь Он хочет, чтобы и я Ему послужила. Настал мой час, и Жанна, моя возлюбленная героиня, указала мне путь. Я вся дрожала от страстной жажды святости, и то жжение, что возникло у меня под веками от яркого божественного света, охватило теперь все тело; я прямо-таки горела в этом святом огне, и он, несомненно, достиг и моего чрева, где рос мой ребенок, где душа его пробуждалась навстречу жизни.

Сложно сказать, как долго я простояла на коленях, шепча слова молитвы. Никто меня не прерывал, и мне показалось, что я целый год провела так, охваченная этим священным огнем; когда же наконец я осмелилась открыть глаза, то, изумленно моргая, обнаружила перед собой лишь пляшущее пламя свечи. Я медленно поднялась на ноги и прислонилась к столбику кроватного полога, чувствуя слабость в коленях, вызванную этим откровением и внезапным ощущением собственной святости. Потрясенная до глубины души, я присела на краешек постели и стала гадать, каковы же истинная природа и цель моего призвания. Жанна была призвана спасти Францию от завоевателей и посадить на трон истинно французского короля. Должна же быть какая-то причина того, что я оказалась рядом с ней в полях Домреми, что всю жизнь я видела ее во сне и мечтала о подобной участи. Может, и я призвана спасти свою страну, как она спасла Францию? Может, и я призвана спасти Англию — от опасности, от нестабильности, от бесконечных войн — и посадить на трон истинно английского короля? И я поняла: когда наш король Генрих умрет, то, даже если его сын и сумеет выжить, именно мой мальчик, тот, что растет сейчас у меня в животе, унаследует трон Англии. Теперь я твердо это знала. И твердо знала, что у меня будет мальчик. Теперь я поняла смысл своего видения. Да, именно мой сын взойдет на английский престол. И благодаря его правлению ужасы бесконечных войн с Францией останутся в прошлом. Родив его, я возведу его на трон и стану руководить им и направлять его от имени Господа нашего, я научу его любить и понимать слово Божье. Это предначертано мне свыше: я должна сделать своего сына королем Англии, и тогда те, кто смеялся над моими видениями и сомневался в моей избранности, будут называть меня «ваше высочество», «королева-мать». И я буду подписываться «Margaret Regina» — королева Маргарита.

Положив руку на свой живот, по-прежнему совершенно плоский, как у девочки, я тихо промолвила:

— Король… Ты станешь королем Англии.

Я была уверена: ребенок меня слышит и понимает, что ответ за его судьбу, а вместе с тем и за судьбу всей Англии мне держать перед самим Господом, который отныне назначил меня хранительницей будущего короля.

Мой муж домой так и не вернулся. Уильям Херберт даже выкуп за него не потребовал, а ведь Эдмунд был наследником семейства Тюдор и отцом моего будущего ребенка. В те времена всеобщая неуверенность была столь сильной, что никто не мог бы определить, сколько стоит Эдмунд Тюдор. Кроме того, как мне стало известно, мой муж был болен. Херберт держал его в замке Кармартен как пленника. Мне Эдмунд не написал ни строчки — видно, не нашел, что сказать жене, которую считал почти ребенком; я тоже ему не писала, и мне сказать было нечего.

В замке Пембрук я в полном одиночестве ждала осады; мы не пускали к себе никого из города, опасаясь заразы. Я отлично понимала, что мне, возможно, придется удерживать этот замок под натиском врагов, даже не догадываясь, куда послать за помощью, поскольку Джаспер постоянно переезжал с места на место и был неуловим. У нас, правда, имелось вдоволь и еды, и оружия, и воды. Ложась спать, я клала под подушку ключ от разводного моста и опускной решетки в крепостных воротах, но вряд ли в полной мере представляла, как мне поступить в случае военных действий. Я ждала возвращения мужа, надеялась, что он хотя бы намекнет мне, что делать, но от него по-прежнему не было никаких известий. Мне не терпелось увидеть хотя бы Джаспера, потом я стала мечтать, что меня спасет мой свекор, Оуэн Тюдор, случайно проезжая мимо. Но на самом деле меня не покидало ощущение, что все мои планы и надежды разбиваются о глухую, неколебимую стену, и я, оказавшись за этой стеной, теперь всеми на свете забыта. Я молила Пресвятую Деву Марию направить меня, указать, что мне делать, ведь и ей во время беременности довелось пережить немало тяжких испытаний, вот только ко мне и не думал являться Святой Дух, дабы объявить всему миру, что я есть сосуд Божий. Я рассудила, что, судя по всему, никакого Благовещения у меня не будет. И действительно, все слуги в доме, даже наш священник, даже моя гувернантка были поглощены только собственными бедами и тревогами, все только и говорили о том, что странный сон нашего короля так и не кончается, а борьба за власть между королевой и регентом становится все более яростной. Это двоевластие давало возможность негодяям всех сортов совершать кражи и другие преступления, поскольку в стране, по сути, не имелось законного правителя. В Уэльсе тоже было неспокойно: сторонникам Херберта стало известно, что братья Тюдоры потерпели поражение, Эдмунд взят в плен, его брат Джаспер скрывается, а его молодая жена, полумертвая от страха, в полном одиночестве торчит в фамильном замке Пембрук.

В ноябре мне наконец доставили послание, адресованное лично мне, леди Маргарите Тюдор. Письмо было от моего деверя, Джаспера Тюдора; впервые в жизни он сподобился мне написать. Дрожащими руками я развернула листок, однако там было всего несколько строк, никаких лишних слов.

Я встречала Джаспера у ворот, и мне сразу бросилось в глаза, как сильно он изменился. Он потерял брата, почти близнеца, которого любил больше всего на свете. Он спрыгнул с коня столь же легко и грациозно, как делал это Эдмунд, но теперь по каменным плитам двора простучала лишь одна пара подбитых железом сапог. И мне стало ясно: всю оставшуюся жизнь Джаспер будет прислушиваться, не раздастся ли поблизости знакомый звук шагов брата, но ответом будет лишь тишина. Лицо моего деверя было мрачным, запавшие глаза смотрели печально, когда он впервые, как взрослой даме, поцеловал мне руку. А потом опустился передо мной на колени и молитвенно сложил руки, словно давая мне клятву верности.

— Я потерял брата, ты — мужа, — тихо произнес Джаспер. — Клянусь, если у тебя родится мальчик, я стану заботиться о нем, как о своем родном сыне, и всегда буду беречь и охранять его. Я готов жизнью своей заслонить его от опасности. Ради покойного брата я сделаю все, чтобы его сын взошел на английский престол.

Мне даже стало немного не по себе, поскольку глаза Джаспера были полны слез, и этот огромный взрослый мужчина по-прежнему стоял передо мной на коленях.

— Благодарю тебя, — промолвила я и огляделась, по-прежнему испытывая крайнюю неловкость.

Однако рядом не было никого, и некому было подсказать мне, как поднять Джаспера с колен. А мне было неизвестно, как в таких случаях полагается себя вести. Однако я все же заметила, что он ничего не пообещал мне на тот случай, если у меня родится девочка. И, вздохнув, я просто стиснула его руку в своих ладошках в знак признательности; кажется, впрочем, он именно этого и хотел. Но честное слово, если бы не Жанна д'Арк, я бы в эти мгновения окончательно уверилась в том, что все девочки на свете — существа совершенно никчемные!

В начале месяца мне, согласно традиции, пришлось затвориться в своих покоях. Окна в моей спальне закрыли ставнями, защищая меня даже от серого зимнего света. Трудно было себе представить, чем это хмурое небо, которое и голубым-то никогда не бывает, или солнце, которое в этих краях никогда толком не светит, могут настолько раздражать будущую мать и ее младенца, что от них нужно непременно скрываться, однако моя повитуха настаивала на том, что перед родами я на целый месяц должна погрузиться во тьму, и Джаспер, бледный от волнения, убедил меня все сделать так, как она велит, чтобы ребенку ничего не угрожало.

Повитуха считала, что ребенок появится раньше срока. Ощупав мой живот, она заявила, что плод лежит неправильно, но, возможно, к родам все же повернется как полагается. Иногда, пояснила она, ребенок поворачивается только в самый последний момент, и очень важно, чтобы он шел головкой вперед, но я так и не поняла почему. Джасперу она никаких подробностей о предстоящих родах не сообщила, однако мне было известно, что каждый день он меряет шагами коридор перед дверями моей спальни. Было слышно, как скрипят половицы, когда он на цыпочках бродит туда-сюда, волнуясь больше, чем иной любящий супруг. Оказавшись запертой в своих покоях, где мне нельзя было видеться ни с одним мужчиной, я испытала огромное облегчение, хотя мне очень хотелось сходить в церковь и помолиться. Здешний священник отец Уильям был прямо-таки до слез тронут, выслушав мою первую в Пембруке исповедь, и заметил, что никогда еще не встречал такой набожной молодой женщины. И мне было чрезвычайно приятно, что наконец-то нашелся хоть один человек, который меня понял. Отцу Уильяму разрешалось молиться вместе со мной, только он сидел по одну сторону ширмы, а я по другую, однако это совсем не напоминало молитву в церкви в присутствии множества прихожан, где каждый мог меня видеть.

Через неделю я стала испытывать ужасные страдания — у меня болела буквально каждая косточка, особенно когда я пыталась пройтись по узкому пространству спальни. Нан, моя повитуха, а также старуха, которую она привела с собой в качестве помощницы, — старуха эта удивительно напоминала ворону, даже имя ее звучало точно воронье карканье, а по-английски она не понимала ни слова, — дружно решили, что мне лучше лежать и вообще не вставать с постели. Но боли усиливались, порой мне казалось, что у меня внутри сами собой ломаются кости. Что-то явно шло не так, как надо, и никто не понимал почему. Повитухи, конечно, задавали вопросы нашему врачу, но, поскольку ему, мужчине, нельзя было лично меня осмотреть, он мог ориентироваться лишь через повитух, спрашивая меня, что я сама думаю о причине появления болей. В общем, так мы, конечно, никаких ощутимых результатов достигнуть не сумели. Хотя мне уже исполнилось тринадцать, для своего возраста я была довольно мелкой. Да и о реальной жизни знала очень мало. И понятия не имела, что там у меня внутри может твориться. Повитухи постоянно уточняли, действительно ли я чувствую, будто кости мои сами собой ломаются, и когда я отвечала утвердительно, они опасливо переглядывались; судя по всему, они боялись, что так оно и есть на самом деле. Но я никак не желала верить, что могу умереть родами. Зачем же тогда Господь потратил столько усилий — привел меня в эти дикие края, в Уэльс, и сделал так, что я забеременела младенцем, которому суждено стать королем? Нет, вряд ли мне на роду написано умереть до того, как мой сын появится на свет!

Повитухи твердили, что надо бы послать за моей матерью, но она находилась слишком далеко от Пембрука, а на дорогах теперь стало так опасно, что вряд ли она смогла бы приехать, да и в недуге моем она вряд ли разобралась бы лучше этих опытных женщин. Никто не мог понять, что со мной происходит. Теперь повитухи все чаще как бы невзначай замечали, что я, дескать, слишком юна и тело у меня слишком хрупкое для нормальных родов, хотя все эти рассуждения вообще-то несколько запоздали, ведь я уже пребывала на пороге родов, то есть от подобных «утешений» толку было мало. Я, кстати, так и не осмелилась поинтересоваться, как же все-таки ребеночек выберется наружу из моего живота. И больше всего боялась, что попросту лопну, как перезрелый стручок гороха, и тогда, конечно, истеку кровью до смерти.

Сначала я думала, что хуже этих предродовых болей нет ничего на свете; я уже с трудом могла их терпеть, но однажды ночью я с криком проснулась от такой чудовищной муки, что сразу поняла: вот и настал мой смертный час. Мне казалось, что мой вздувшийся и странно окаменевший живот вот-вот треснет, и при этом внутри у меня то и дело поворачивалось что-то острое, разрывавшее внутренности. Услышав мои пронзительные вопли, обе повитухи мигом вскочили со своих раскладных кроватей; затем в комнату вбежали моя гувернантка и горничная; в один миг в комнате ярко вспыхнуло множество свечей. Кто-то принес горячей воды, кто-то — дров для камина; вокруг царила невероятная суматоха, однако на меня никто даже не взглянул, хотя я отчетливо чувствовала, что из меня так и хлещет горячая жидкость, и была совершенно уверена: я истекаю кровью и скоро моя погибель.

Наконец на меня все-таки обратили внимание. Причем набросились сразу, всем скопом, и тут же сунули мне в рот какие-то удила, велев закусить их зубами, а мой вздувшийся живот обвязали священным поясом. Отец Уильям прислал мне из часовни в дароносице гостию, и ее повесили на мое распятие, чтобы я сосредоточилась на распятом Христе. Должна признаться, в тот момент, когда меня терзали родовые схватки, мучительная казнь на кресте производила на меня куда менее сильное впечатление, чем прежде. Вряд ли, думала я, кто-то испытал более сильную боль, чем та, что разрывает мое тело. Я, как и все, горевала из-за того, что Спасителю нашему пришлось претерпеть такие страдания, однако в те минуты мне казалось, что, если бы Ему довелось испытать тяжелые роды, Он бы понял, какова настоящая мука.

Повитухи старались заставить меня лежать, а когда боли становились особенно сильными, позволяли подтягиваться, ухватившись за натянутую над кроватью веревку. Один раз я даже потеряла сознание от боли, и повитухи дали мне выпить какой-то хмельной напиток; в результате у меня закружилась голова, меня затошнило, но те страшные тиски, что продолжали сжимать мой живот, вгрызаться в него и разрывать меня на части, так никуда и не исчезли. Мучения эти продолжались много часов, с рассвета до темноты, а потом я услышала, как повитухи бормочут друг другу, что больно уж долго ребеночек не появляется на свет, что роды, видимо, все-таки преждевременные, что теперь, по словам одной из них, им придется подбрасывать меня на одеяле, заставляя ребеночка выйти.

— Что? Как это подбрасывать? — пробормотала я сквозь стиснутые зубы.

Я была настолько оглушена болью, что не сразу поняла, зачем они помогают мне сползти с постели на одеяло, расстеленное на полу. Я надеялась лишь, что им удастся хоть как-то облегчить мои невыносимые страдания, заставлявшие меня орать так, что перехватывало дыхание. В общем, я покорилась, повитухи уложили меня на одеяло, потом позвали служанок и вшестером приподняли одеяло, так что я повисла в воздухе, точно мешок картошки, и стали с силой встряхивать. Я то взлетала вверх, то снова падала на одеяло. Я уже упоминала, что в свои тринадцать лет была довольно мелкой и легкой, и эта ужасная процедура не составила для них особого труда. При каждом взлете и падении у меня болезненно замирало сердце, затем все мое тело вновь охватывала страшная боль, но они продолжали трясти меня, иной раз не останавливаясь и десять раз подряд; я громко кричала, умоляя их прекратить это мучение. Наконец они закончили, снова взгромоздили меня на кровать и уставились на меня с таким видом, словно ожидали, что я немедленно и самым существенным образом «исправлюсь». А я, свесившись с края кровати, лишь плакала от бессилия, давясь неудержимой рвотой.

Потом на несколько благословенных мгновений все вдруг прекратилось, я притихла и лежала совершенно спокойно, надеясь, что самое страшное уже позади; глаза мои были прикрыты от усталости. И вдруг во внезапно наступившей тишине я отчетливо услышала, как моя гувернантка говорит повитухам: «Вы что, не поняли? Вам было приказано в первую очередь спасать не ее, а ребенка! Особенно если это мальчик».

Я пришла в немыслимую ярость при одной лишь мысли о том, что Джаспер разрешил моей гувернантке и повитухам дать мне умереть, но велел спасти его племянника, если придется делать подобный выбор. Злобно сплюнув на пол, я, как мне показалось, завопила:

— Ну и кто это посмел отдать подобный приказ? Я леди Маргарита Бофор, наследница дома Ланкастеров!

На самом деле мой голос был столь слаб, что никто меня даже не услышал; ни одна из них не обернулась на мой «вопль».

— Оно, конечно, верно, — закивала головой Нан, — но маленькой госпоже и так нелегко пришлось…

— Это приказ ее матери, — отрезала гувернантка.

Мне сразу же расхотелось разбираться с повитухами. Значит, эти женщины не виноваты? Значит, это моя мать, моя родная мать распорядилась передать гувернанткам, чтобы они в случае крайней опасности спасали ребенка, а не меня?

— Бедная девочка. Бедная, бедная малютка, — пробормотала Нан.

Сначала я решила, что она имеет в виду ребенка, что на свет все-таки появилась девочка, но потом догадалась: речь идет обо мне, тринадцатилетней девочке, чья мать дала бы ей умереть, только бы она родила сына, наследника знатного семейства.

После родов мне пришлось провести в своих покоях еще целых шесть недель, и лишь затем я смогла наконец отправиться в часовню и пройти обряд очищения от греха деторождения. А когда я вернулась, ставни в моих комнатах уже были открыты, темные занавеси с окон сняты, на столе стояли кувшины с вином и тарелки с пирожками. Джаспер навестил меня и поздравил с появлением сына. Няньки передали мне, что Джаспер каждый день заглядывает в детскую, словно это он — счастливый отец, и сидит у колыбельки, если малыш спит, нежно касаясь пальцем его щечки или поддерживая ладонью его туго спеленатую головенку. Если же младенец бодрствует, Джаспер наблюдает, как его кормят или как перепеленывают, и восхищается его прямыми ножками и сильными ручками. По словам служанок, Джаспер часто просит подольше не завертывать ребенка в свивальник, чтобы еще полюбоваться его маленькими кулачками и толстенькими ножками. Впрочем, няньки считали, что Джаспер поступает не по-мужски, что это не дело, когда молодой мужчина постоянно болтается возле детской колыбели, и я, пожалуй, была с ними согласна, однако знала: Тюдоры всегда поступают именно так, как нравится им самим.

Войдя ко мне, Джаспер осторожно улыбнулся и поинтересовался:

— Ты хорошо себя чувствуешь, сестра?

— Да, вполне хорошо, — ответила я и тоже улыбнулась.

— Слышал, что роды были очень трудные.

— Да, очень.

Джаспер кивнул и продолжил:

— Я получил послание от твоей матери, адресованное тебе. Впрочем, она и мне написала.

Он передал мне листок бумаги, сложенный вчетверо и скрепленный печатью моей матери — гербом Бофоров в виде решетки крепостных ворот. Я аккуратно сломила печать и пробежала глазами по строчкам. Мать писала по-французски; она велела мне встретиться с ней в замке Гринфилд, город Ньюпорт, графство Гвент.

Больше там не было ни слова. Ни капли любви или беспокойства о моем новорожденном сыне, ее внуке. Я помнила, как она приказала повитухам, если придется выбирать между мальчиком и матерью, спасать мальчика, а мать может и умереть. Решив не обращать внимания на холодный тон послания, я повернулась к Джасперу.

— Она, случайно, не написала тебе, зачем мне ехать в Ньюпорт? Дело в том, что мне она не потрудилась этого объяснить.

— Написала, — кивнул он. — Мне надлежит доставить тебя туда в сопровождении вооруженного эскорта. А сын твой пока останется здесь. Тебе предстоит встреча с герцогом Хамфри Бекингемом. Это его замок.

— Но зачем мне встречаться с ним? — удивилась я. — Может, его назначили моим новым опекуном? Кстати, Джаспер, не мог бы ты сам взять надо мной опеку?

У меня сохранились какие-то весьма смутные воспоминания об этом герцоге, который возглавлял одно из самых богатых и знатных семейств королевства. Мы, кстати, и с ним тоже были дальними родственниками.

Брат моего покойного мужа потупил взор.

— Нет. Дело совсем не в этом… — Он попытался улыбнуться, но все равно его взгляд был печальным и жалостливым. — Тебе предстоит снова выйти замуж, сестра. За сына герцога Бекингема, сэра Генри Стаффорда. Как только закончится год твоего траура по моему брату. Но брачный контракт должен быть подписан прямо сейчас, и обручение тоже должно состояться немедленно. Так что теперь ты станешь женой сэра Генри.

Я посмотрела на него и по его глазам поняла, какой ужас отразился на моем лице.

— Значит, я снова должна выйти замуж?! — не сдержавшись, выкрикнула я так пронзительно, что даже смутилась.

Дело в том, что я моментально вспомнила недавно пережитые родовые муки и поняла: еще одни роды наверняка меня убьют.

— Скажи, Джаспер, могу ли я отказаться и не ехать? — взмолилась я. — Нельзя ли мне остаться здесь, с тобой?

Он покачал головой.

— Боюсь, это невозможно, сестра.

Я — посылка. Меня, словно посылку, перевозят с места на место, передают из одних рук в другие, то разворачивают, то снова заворачивают, как кому заблагорассудится. Еще меня можно назвать сосудом для вынашивания сыновей, и совершенно неважно, для какого именно влиятельного господина. Никто, никто не замечает, что на самом деле я — молодая женщина из очень знатной семьи, что я в родстве с самим королем, что я обладаю исключительной набожностью и прочими несомненными достоинствами, которые, видит Бог, заслуживают хоть какого-то признания. Но на мои личные качества всем наплевать. Сначала меня отправили в замок Ламфи, а теперь мне пришлось тащиться верхом на толстой кобыле в Ньюпорт. Сидя позади грума, я даже дорогу перед собой толком не могла разглядеть; лишь украдкой, мельком между ногами бегущих рядом коней вооруженной охраны, я успевала ухватить глазом раскисшие поля и блеклые пастбища. Охранники были вооружены копьями и дубинками, на воротниках — герб Тюдоров. Впереди на боевом коне скакал Джаспер; он заранее предупредил всех, что нужно быть готовыми к вероятной засаде, которую вполне способны устроить люди Херберта, или к иным неприятностям вроде столкновения с бандой грабителей. А по мере приближения к морю Джаспер все сильнее тревожился из-за того, что на нас могут напасть морские пираты. Вот меня и защищали со всех сторон. Что ж поделать, такова была страна, в которой я жила и которой так не хватало настоящего, сильного правителя.

Решетка ворот Гринфилд-хауса была уже поднята; мы проехали под ней, и решетка тут же с грохотом опустилась. Пока мы спешивались во дворе перед замком, на крыльце появилась моя мать и пошла мне навстречу. Я не видела ее почти два года — помнится, в день моей свадьбы она уверяла меня, двенадцатилетнюю девочку, что мне нечего бояться. Когда она приблизилась к нам, я тут же смиренно потупилась и опустилась перед ней на колени, испрашивая благословение, поскольку поняла: как только она увидит мое лицо, то сразу догадается, что я все знаю — и то, как ужасно она солгала мне в день свадьбы; и то, что мне пришлось лицом к лицу встретиться со смертью; и то, что мне известно о ее готовности принести меня в жертву ради своего внука и наследника. Ей-то, впрочем, нечего было меня опасаться — она и тут во всем чувствовала себя правой. Зато у меня причин для опасений хватало.

— Ах, Маргарита, — тихо промолвила она и благословляющим жестом положила руку мне на голову, затем подняла меня с колен, церемонно расцеловала в обе щеки и воскликнула: — Как же ты выросла! И выглядишь просто замечательно!

Мне подумалось, что лучше бы она обняла меня покрепче и просто сказала, как сильно соскучилась, но это было равносильно тому, чтобы желать себе другую мать, под опекой которой и я бы, разумеется, выросла другой. Моя мать и не собиралась обнимать меня; она лишь с холодным одобрением осмотрела меня с ног до головы и тут же отвернулась, поскольку на крыльце в эту минуту показался герцог.

— Вот и моя дочь, — обратилась она к нему. — Леди Маргарита Тюдор. Маргарита, это наш родственник, герцог Бекингем.

Я склонилась в низком реверансе. По слухам, герцог невероятно пекся о своем положении в обществе; поговаривали, что он даже предложил парламенту узаконить его идею об установлении строгого порядка следования в зал заседаний — то есть определить раз и навсегда, кто должен входить туда первым, а кто последним. Меня он встретил радушно: приподнял с земли, расцеловал в обе щеки и произнес:

— Добро пожаловать в мой замок, детка. Ты, должно быть, замерзла и устала после такого долгого путешествия? Давай-ка пройдем поскорее в дом.

Замок был убран с роскошеством, о котором я почти позабыла за годы, проведенные в таких дырах, как Ламфи и Пембрук. Толстые ковры согревали каменные стены; деревянные балки под потолком были позолочены или расписаны яркими красками. И повсюду виднелись золоченые изображения фамильного герба Бекингемов. Травы, разбросанные по полу, были свежими и ароматными, так что в комнатах царил легкий запах лаванды и других растений; в каждом из огромных каминов жарко горели дрова; из зала в зал, от камина к камину постоянно курсировал молодой истопник, то и дело подбрасывая еще топлива. Даже этот мальчишка-истопник был одет в ливрею. Также, насколько я слышала, у герцога имелась собственная маленькая армия, всегда пребывающая в полной готовности исполнить любой боевой приказ своего командующего. Заметив, что парнишка-истопник обут в хорошие прочные башмаки, я вспомнила босоногих, неряшливых слуг в замке моего мужа и, глядя на все это великолепие, стала более спокойно и даже благосклонно относиться к предстоящей помолвке — по крайней мере, благодаря ей я оказалась в доме, содержащемся в чистоте, где слуги одеты как подобает.

Герцог предложил мне стакан теплого, чуть подслащенного легкого эля, чтобы я немного согрелась после поездки в такую промозглую погоду, и, пока я потихоньку прихлебывала эль, порог гостиной переступил Джаспер, а с ним еще какой-то мужчина, на мой взгляд, довольно пожилой. Во всяком случае, виски у него были седые, на лице имелись морщины, так что ему, пожалуй, никак не могло быть меньше сорока. Я вопросительно посмотрела на Джаспера, надеясь, что он представит мне незнакомца, но, увидев строгое выражение его лица, сразу обо всем догадалась, и у меня даже дыхание перехватило: значит, этот старик и есть Генри Стаффорд! Значит, передо мной тот, кто станет моим новым супругом! На сей раз это не мальчишка моих лет, каким был Джон де ла Поль, мой первый жених, и не молодой мужчина вроде Эдмунда Тюдора; но, видит Бог, для меня этот человек слишком стар и слишком суров! Да он вполне мог бы быть моим отцом или даже дедом! Неужели на этот раз они выбрали мне в мужья кого-то из разряда предков? Я была в ужасе: ему же все сорок, а то и пятьдесят или даже шестьдесят! Я вдруг поняла, что совершенно неприлично на него пялюсь, что даже поклониться ему забыла, и мать, разумеется, не упустила случая немедленно мне об этом напомнить. «Маргарита!» — бросила она резко, и я, пробормотав «Извините меня», низко склонилась в реверансе перед этим пожилым мужчиной, который теперь будет заставлять меня спать с ним, когда ему заблагорассудится, и с моей помощью непременно заделает еще одного наследника дома Ланкастеров, хочу я этого или нет.

Джаспер с хмурым видом изучал носки своих сапог, однако он, как всегда весьма любезно, поздоровался с моей матерью и учтиво поклонился герцогу.

— Знаю, как преданно ты заботился о безопасности моей дочери в столь тяжкое для нее время, — сказала ему моя мать.

— Я бы столь же преданно заботился и о безопасности всех вверенных мне уэльских владений, если б мог, — заверил Джаспер. — Впрочем, сейчас мы наконец-то несколько укрепили свои позиции. Мне уже удалось отбить некоторые замки, захваченные йоркистами, да и сам Уильям Херберт ныне в бегах. Если же он снова объявится в Уэльсе, я непременно его поймаю. Мы, Тюдоры, пользуемся там куда большей любовью, так что кто-нибудь непременно выдаст его.

— И что потом? — спросил герцог Бекингем. — Что потом?

На это Джаспер пожал плечами. Он полностью отдавал себе отчет, что дело вовсе не в судьбе Уильяма Херберта и даже не в судьбе всего Уэльса. Этот вопрос — «а что потом?» — задавал себе тогда каждый англичанин. Разве может страна продолжать нормальное существование, если королевский двор столь непопулярен, что даже не осмеливается оставаться в Лондоне? Разве может страна жить под управлением монарха, который то и дело погружается в многодневный сон, оставляя бразды правления своей жене, которую почти все ненавидят? Какое будущее нас ждет, если единственный королевский наследник — маленький и слабый младенец? Разве можем мы чувствовать себя в безопасности, пока королевская власть неуклонно утекает в руки наших врагов Йорков?

— И Ричарда Йорка, и его советника графа Уорика я пытался воззвать к разуму, — ответил Джаспер. — Вам же известно, сколько сил я положил, пытаясь убедить их в необходимости сотрудничества с королевой. И с самой королевой я тоже не раз говорил. Но она ужасно боится этих людей: ей кажется, что они могут напасть на нее и на принца, когда короля свалит очередной приступ его странной болезни. А Йорк и Уорик, в свою очередь, опасаются, что Маргарита может их уничтожить, как только его величество придет в себя настолько, что сможет исполнять ее требования. В общем, выхода я не вижу.

— А нельзя ли выслать их из страны? — предложил Бекингем. — Допустим, Уорика в Кале, а Йорка в Дублин?

— Я бы не смог спокойно спать ночью, зная, что они со своими немалыми армиями находятся в такой близости от наших берегов, — заметил Джаспер. — Гарнизон Кале способен полностью держать под контролем ситуацию в проливе, то есть тогда ни один из наших южных портов не будет в безопасности. Ну а в Дублине Ричард Йоркский вполне может собрать еще одну армию и с этим огромным войском двинуться на нас. Эти ирландцы и так уже считают его своим правителем.

— Но может, на этот раз король Генрих все-таки проболеет не так долго? — с надеждой в голосе предположила моя мать.

И по тому неловкому молчанию, которое за этим последовало, я догадалась, что болезнь короля на самом деле крайне серьезна.

— Может быть, — только и обронил герцог Бекингем.

Больше мы с Джаспером не обсуждали ни мое будущее, ни будущее страны. Он был слишком занят и порой не появлялся в замке по нескольку недель подряд. А в начале лета вернулся вместе со своим боевым отрядом; люди были измождены, одежда их превратилась в лохмотья, да и сам Джаспер был весь в синяках и ссадинах, но на лице его сияла улыбка. Он сообщил мне, что наконец-то настиг и взял в плен Уильяма Херберта. Таким образом, мир в Уэльсе был восстановлен, и бразды правления снова оказались у нас в руках. Снова в Уэльсе правили Тюдоры из дома Ланкастеров.

Джаспер отослал Херберта в Лондон, объявив его предателем, и вскоре до нас донеслись слухи, что Херберта посадили в Тауэр и пытали как предателя. Меня невольно охватила дрожь, когда я услышала об этом: я вспомнила вдруг своего прежнего опекуна, Уильяма де ла Поля, который как раз был заключен в Тауэре, когда меня, еще совсем девочку, заставили расторгнуть нашу с ним помолвку.

— Все это не так и страшно, — попытался успокоить меня Джаспер; он был таким усталым, что едва ворочал языком и за обедом то и дело зевал. — Прости меня, сестра, но, если хочешь, поговорим об этом после, я совершенно вымотан и завтра, наверное, весь день просплю. Херберт избежит плахи, хотя вполне ее заслуживает. Мне сама королева сказала, что Генрих наверняка простит его и отпустит с миром; не сомневаюсь, что этот Херберт не только останется жив, но и снова пойдет на нас войной. Попомни мои слова. Наш король — мастер прощать и готов простить даже того, кто поднял против него меч. Он простит и того, кто против него всю Англию поднимет. В общем, Херберта вскоре выпустят на свободу, со временем он снова вернется в Уэльс, и опять начнутся наши сражения из-за нескольких замков. Генрих прощает Йорков и их сторонников, надеясь, что они станут жить с ним в мире и исповедовать милосердие, что, безусловно, свидетельствует о величии души нашего короля. Ты ведь и сама, Маргарита, стремишься к святости; по-моему, это стремление в крови у всех Ланкастеров, во всяком случае, у Генриха оно точно есть. Сердце его полно величайшей доброты и величайшего доверия. Он никогда не ворчит, никогда никого не бранит, в каждом человеке он видит грешника, стремящегося стать праведником, и делает все возможное, чтобы ему помочь. Таков уж он, наш король; остается только восхищаться им и любить его. Кстати, его врагов всегда можно отличить по тому, как они пользуются его кротостью и милосердием, как воспринимают дарованное им прощение — как разрешение продолжать свои корыстные и даже богомерзкие деяния. — Джаспер помолчал и прибавил: — Да, Генрих — великий человек, но, возможно, слабоват как правитель. Духовно он, безусловно, выше всех нас, но от этого нам, всем остальным, только труднее. А простой люд и вовсе видит лишь слабость там, где на самом деле существует величие духа.

— Но сейчас наш король выздоровел, верно? И вместе со своим двором снова вернулся в Лондон? Мне известно, что и королева теперь с ним, своим супругом, а порядок в Уэльсе отныне поддерживаешь ты. Возможно, король еще соберется с силами, да и сын у него, по-моему, мальчик крепкий. И потом, они с Маргаритой вполне могут родить еще одного ребенка. Тогда Йорки, конечно, успокоятся и заживут под властью великого короля, как и подобает представителям столь знатного рода. Они же должны знать свое место, в конце концов.

Джаспер только головой покачал. Он молча положил себе на тарелку еще целую гору мясного рагу, взял толстый ломоть мягчайшего белого хлеба и снова принялся за еду. Было видно, что он сильно изголодался за эти несколько недель, пока с вооруженным отрядом объезжал границы своих владений, не имея возможности толком подкрепиться.

— Если честно, Маргарита, вряд ли Йорки успокоятся, — наконец ответил он. — Они часто встречаются с королем и даже, пожалуй, изо всех сил стараются порой с ним сотрудничать, однако не могут не замечать, как он слаб; даже когда Генрих хорошо себя чувствует, он все равно выглядит точно зачарованный. Если бы я не принадлежал к числу его сторонников, не был бы связан с ним сердцем и душою, мне, наверно, тоже трудно было бы хранить ему верность. Меня бы тоже обуревали сомнения по поводу нашего будущего. Так что, если честно, я не могу винить Йорков за то, что они надеются взять в свои руки верховную власть. Я никогда не сомневался в Ричарде Йоркском. Полагаю, он хорошо знает нашего короля и любит его, но прекрасно помнит, что и сам принадлежит к королевскому роду и достоин управлять страной, хотя пока что не является ее законным правителем. А вот Ричарду Невиллу, графу Уорику, я бы не поверил ни на секунду, ведь он способен предать даже за те краткие мгновения, пока вдали исчезает выпущенная из лука стрела. Он настолько привык повелевать у себя на Севере, что даже не сомневается в своей способности повелевать всей Англией. Но пока что, слава богу, ни Йорк, ни Уорик и пальцем не осмелятся тронуть законного короля и помазанника Божия. И все же каждый раз, как короля одолевает его загадочный недуг, возникает вопрос: когда же наконец он поправится? И как нам быть в долгие — увы, слишком долгие! — недели и месяцы его болезни? И лишь один вопрос никто никогда не задает вслух: что нам делать, если король не поправится никогда? Но хуже всего то, что королеве Маргарите никакой закон не указ. И если король умрет, мы моментально превратимся в корабль без руля и ветрил, а королева станет тем ветром, который способен дуть в любом направлении. Если бы Жанна д'Арк была не святой девственницей, а ведьмой, я бы решил, что это ее рук дело, что она прокляла нас, англичан, послав такого короля, который более всего верен собственным снам и мечтам, и такую королеву, которая в первую очередь верна Франции.

— Не говори так! Не говори! — воскликнула я.

Мне даже этих слов хватило, чтобы тут же начать защищать Жанну и отвести от нее какое бы то ни было подозрение в колдовстве. Пытаясь заставить Джаспера умолкнуть, я накрыла ладонью его руку, и на несколько секунд наши пальцы крепко переплелись и сомкнулись; затем он ласково отнял свою руку, словно показывая, что мне нельзя касаться его даже столь невинным жестом, каким сестра вполне может касаться своего брата.

— Я сейчас с тобой так откровенничаю, поскольку уверен, что все это останется между нами, — сказал Джаспер, — и ты будешь поминать наши общие тревоги лишь в своих молитвах. Однако с будущего января, когда ты снова выйдешь замуж, я стану обсуждать с тобой только дела нашей семьи.

Но мне было очень больно оттого, что он вот так убрал руку, не позволяя мне до себя дотронуться, и потому я тихо промолвила:

— Джаспер, с будущего января в мире не останется ни одного человека, который хоть немного любил бы меня.

— Неправда, я по-прежнему буду любить тебя, — столь же тихо возразил он. — Как брат, как друг, как опекун и хранитель твоего сына. И ты всегда сможешь написать мне, и я всегда отвечу — как брат, как друг и как хранитель твоего сына.

— Но с кем я буду просто разговаривать по душам? Кто увидит меня такой, какая я есть на самом деле?

— Некоторые из нас с рождения обречены на одинокое существование, — заметил Джаспер, пожав плечами. — Ты снова выйдешь замуж и, скорее всего, будешь по-прежнему очень и очень одинока. Но знай: я буду постоянно думать о тебе, о том, как ты там проводишь время, в Линкольншире, в этом огромном доме, в браке с Генри Стаффордом. А сам буду жить здесь без тебя, и этот замок покажется мне безмолвным и чужим. Эти каменные лестницы и старая часовня будут скучать по твоим шагам, эти двери — по твоему смеху, а стены — по твоей тени.

— Зато у тебя останется мой сын! — напомнила я, как всегда ревнуя.

Он кивнул.

— Да, останется, и я буду беречь его как зеницу ока, хотя Эдмунд и ты навсегда для меня потеряны.

Верные своему слову, моя мать, сэр Генри Стаффорд и герцог Бекингем в январе явились-таки в Пембрук, несмотря на частые снегопады и ледяные туманы, чтобы забрать меня и сыграть свадьбу. Мы с Джаспером просто сбились с ног, пытаясь приготовить дом к их приезду: нужно было хорошенько протопить для каждого отдельную спальню и сделать достаточно большой запас дров на все время пребывания в замке гостей; кроме того, нам пришлось отнять у наших крестьян немало мяса и птицы для свадебного пира, хотя им и без того нелегко было пережить голодную зиму. В итоге мы решили плюнуть на то, что к праздничному столу удастся подать не более трех мясных блюд и всего два десерта (в доме нашлось лишь немного засахаренных фруктов и несколько плошек с марципанами). Это, конечно, было совсем не то, чего мог ожидать герцог от свадебного пира, но, увы, большего изобилия наш Уэльс в студеное зимнее время предоставить не мог; и мы с Джаспером пришли к выводу, испытывая даже некую мятежную гордость, что и без того сделали больше, чем могли. А если это будет недостаточно хорошо для его светлости или для моей матери, то пусть себе возвращаются в Лондон, где бургундские купцы готовы хоть каждый день поставлять им всевозможные деликатесы, раз они настолько тщеславны и так любят понапрасну сорить деньгами.

Однако гости, по-моему, толком и внимания не обратили на скудость нашего стола, поскольку пробыли у нас всего два дня. Они привезли мне меховой плащ с капюшоном и перчатки — одежду для долгого путешествия, и мать разрешила мне хотя бы часть пути самостоятельно проехать верхом на Артуре. Мы должны были отправиться в дорогу рано утром и ухватить как можно больше светлого времени, столь непродолжительного в эти зимние дни; мне пришлось подняться практически ночью и ждать на конюшенном дворе, чтобы не показаться неучтивой по отношению к новым родственникам и в первую очередь к моему молчаливому жениху. Сначала нам предстояло совершить обряд бракосочетания в поместье моей матери, а затем я и мой новый супруг собирались к нему в Линкольншир; он сказал, что это место называется Бурн, но я даже не слышала о таком. Меня терзали мысли о том, что у меня появится очередной муж, что мне снова предстоит войти в совершенно незнакомый дом и оказаться в чужих краях, хотя я еще никогда и нигде не чувствовала себя по-настоящему дома, никогда и нигде не имела ничего своего, принадлежащего мне по праву.

Когда все были готовы к отъезду, я побежала по лестнице наверх, в детскую, попрощаться с сыном; Джаспер поднялся туда вместе со мной. За этот год Генри перерос и свои свивальники, и свою колыбельку и спал теперь в специальной кроватке с высокими решетками. Он вот-вот должен был пойти, и мне невыносимо грустно было с ним расставаться. Он уже умел хорошо стоять, крепко упершись в пол своими чудесными, крепкими, чуть кривоватыми ножками и держась за скамеечку для молитв или за низенький табурет; затем, наметив себе следующую надежную опору, он осторожно перемещался к ней, порой делая неверный шажок и шлепаясь на попку. Если он видел, что я готова с ним возиться подольше, то вцеплялся в мои руки и, заставляя меня сгибаться пополам, несколько раз проходил через всю комнату туда и обратно. Стоило в детской появиться Джасперу, как Генри радостно вскрикивал, будто молодой петушок: он уже точно знал, что Джаспер будет покорно, точно дрессированный пес, играть с ним и держать его за ручки, пока он топает на своих толстеньких ножонках по комнате.

Но тот волшебный миг, когда мой сын все-таки пойдет самостоятельно, еще не наступил; я молилась, чтобы это произошло до моего отъезда, но позднее стала понимать: теперь, конечно, он сделает свой первый шаг без меня. И каждый последующий шаг в своей жизни тоже. Горше всего мне было сознавать, что меня не будет рядом с сыном, когда он пойдет сам.

— Я непременно напишу тебе, как только это случится, — пообещал мне Джаспер.

— Да, напиши, — кивнула я, — и еще напиши, когда он станет есть мясо. Он растет, не может же он всю жизнь питаться одной кашей.

— Буду писать тебе обо всем. И непременно буду сообщать тебе о каждом новом прорезавшемся зубике.

Я потянула Джаспера за руку, и он повернулся ко мне.

— Послушай, если он заболеет, — прошептала я, — тебе, конечно, посоветуют ничего не писать мне, не тревожить меня понапрасну. Только я все равно буду тревожиться, если не буду знать, здоров он или болен. Поклянись, что сразу же известишь меня, если Генри хоть немного заболеет или если с ним случится какая-нибудь беда.

— Клянусь, — отозвался Джаспер. — Не беспокойся. Я все сделаю, чтобы он был здоров и вне опасности.

Мы посмотрели на детскую кроватку. Генри стоял в ней, крепко держась за высокие перила, и лучезарно нам улыбался. За его кроваткой было небольшое зарешеченное окошко, и на мгновение в стекле передо мной мелькнуло наше с Джаспером отражение. Мне вот-вот должно было исполниться пятнадцать, Джасперу — двадцать семь. Отражаясь в темном окне, как в зеркале, мы выглядели словно молодые родители этого чудесного малыша, словно красивая семейная пара…

— Я обязательно навещу его, как только мне позволят, — с отчаянием произнесла я.

Мой маленький Генри не понимал, конечно, что я пришла с ним попрощаться, и все тянулся ко мне, требуя взять его на ручки.

— Я буду делиться с тобой всеми подробностями его жизни каждый раз, как буду приезжать в Англию, — заверил Джаспер.

Он наклонился и вынул мальчика из кроватки; Генри тут же прильнул к нему, прижался щечкой к его шее. Чуть отступив, я смотрела на них обоих, пытаясь запечатлеть в памяти эту картину — мой сын на руках у своего опекуна — и представлять ее, когда, закрыв глаза, стану за них молиться. Я знала, что так и будет, знала, что в течение всего остального дня и по ночам, когда я буду лежать без сна, страстно мечтая увидеть их обоих наяву, сердце мое будет мучительно ныть от тоски по ним.

— Не спускайся во двор, — со слезами на глазах попросила я Джаспера, — не надо меня провожать. Скажу, что ты кому-то срочно понадобился по делу. Мне этого не вынести.

Его лицо застыло от внутреннего напряжения. Он посмотрел на меня и сурово заявил:

— Конечно же я спущусь и сына твоего возьму. Было бы в высшей степени странно, если бы я, твой деверь и опекун твоего сына, не вышел с тобой проститься. Теперь ты снова вступаешь в брак, Маргарита, и должна заботиться о том, как выглядишь в глазах света и своего будущего мужа.

— Полагаешь, сегодня мне небезразлично, как я выгляжу в его глазах? — возмутилась я. — Сегодня, когда я должна расстаться с тобой, когда я должна расстаться со своим маленьким сыном? Ты считаешь, мне не все равно, что он подумает обо мне? У меня ведь сердце разрывается!

Но Джаспер был непоколебим.

— И сегодня, и во все последующие дни ты должна вести себя очень осторожно и всегда учитывать его мнение. Отныне он будет распоряжаться всем твоим имуществом и всеми твоими землями. Твое доброе имя поручено его заботам; и именно ему предстоит решать вопрос о наследстве твоего сына. Если ты не сможешь быть для него любящей женой… — Джаспер поднял руку, не давая мне возразить, — то хотя бы веди себя так, чтобы ему не в чем было тебя упрекнуть. Его семья одна из знатнейших в нашей стране. Он унаследует огромное состояние. Если он умрет, какая-то часть этого наследства достанется тебе. Постарайся быть для него такой супругой, на которую он ни в чем не сможет пожаловаться, Маргарита. Это самый лучший совет, какой я могу дать. Ты станешь его женой, а значит — его служанкой, его собственностью. А он станет твоим господином. И тебе же будет лучше, если он всегда будет тобой доволен.

Я не приблизилась к Джасперу ни на шаг, не прикоснулась к нему. После того случая за обедом, когда я невольно накрыла рукой его ладонь, а он поспешно ее отдернул, я больше никогда до него не дотрагивалась. Может, я и была всего лишь четырнадцатилетней девчонкой, но у меня имелась своя гордость. И потом, некоторые вещи, как известно, значат так много, что их невозможно выразить словами.

— По крайней мере, позволь мне хоть сейчас честно признаться: я не хочу выходить замуж за Стаффорда и покидать замок, — ровным тоном промолвила я.

Глядя на меня поверх круглой головенки моего сына, Джаспер улыбнулся, но глаза его потемнели от боли.

— Знаю, — кивнул он. — Я тоже могу тебе признаться: душа моя наполнится тоской, когда ты уедешь. Я буду очень скучать по тебе.

— Но ведь ты любишь меня как сестру!

Я была упряма и словно бросала ему вызов, пыталась вывести на эмоции.

Джаспер отошел в сторону, потом встал на прежнее место. Генри вертелся у него на руках и все тянулся ко мне, считая, что все происходящее — просто игра. Теперь Джаспер находился всего в полушаге от меня, так близко, что я чувствовала на щеке его теплое дыхание, так близко, что мне достаточно было повернуться — и я бы оказалась в его объятиях. Если бы я осмелилась повернуться.

— Ты прекрасно понимаешь, что сейчас я ничего не могу ответить, — сдавленным голосом произнес он. — Через неделю ты станешь леди Стаффорд. Но, уехав отсюда, помни: я буду думать о тебе каждый раз, беря на руки твоего сына, каждый раз, опускаясь на колени для молитвы, каждый раз, приказывая привести своего коня. Каждый час и каждый день я буду думать о тебе. Есть слова, которые, блюдя свою честь, не могут сказать друг другу граф Пембрук и леди Стаффорд, так что я оставлю их при себе. А тебе придется удовлетвориться тем, что уже сказано.

Резким движением я вытерла глаза и обнаружила, что мои руки мокрые от слез.

— Но ты же так ничего и не сказал мне! — воскликнула я в сердитом отчаянии. — Ничего по сравнению с тем, что могла бы я сказать тебе! И совсем не то, что я желала бы от тебя услышать!

— Так надо, Маргарита. Зато теперь тебе не в чем будет каяться ни мужу, ни священнику на исповеди. Как, впрочем, и мне. — Джаспер помолчал. — А теперь идем.

Я первой спустилась во двор, где уже ждали лошади. Мой жених тяжело спрыгнул на землю и, подсадив меня в седло, шепотом заметил, что путь дальний и что вскоре мне, возможно, захочется пересесть на седельную подушку или же на носилки; и я в очередной раз сообщила ему, что неплохо умею ездить верхом, что мне это нравится, что мой конь Артур, которого Джаспер подарил мне на свадьбу, чрезвычайно надежен и я готова хоть весь день провести в седле.

Наша вооруженная охрана, вскочив на коней, выстроилась в ряд и склонила знамена перед графом Пембруком, который держал на руках маленького графа Ричмонда, моего сына. Сэр Генри тоже отсалютовал ему, довольно, впрочем, небрежно. Несколько секунд мы с Джаспером неотрывно смотрели друг на друга, затем я тронула поводья и поскакала прочь от Пембрука, прочь от этого замка и его владельца, и даже не стала оборачиваться и выяснять, смотрит ли Джаспер мне вслед: я и так знала, что смотрит.

Уже полтора года я была замужем, когда наконец снова увидела Джаспера. Ожидая его в гостиной нашего огромного дома в Линкольншире, я испытывала странное смущение, словно немного стыдилась той легкой приятной жизни, которую вела, будучи женой сэра Генри. Я не сомневалась, что Джаспер найдет меня сильно изменившейся, потому что я действительно изменилась. Я уже не была той запуганной девочкой, которая твердила, что никакого брака не хочет; теперь я чувствовала себя гораздо счастливее той юной особы, которую так возмущали слова матери, утверждавшей, что у женщины нет иной доли, кроме замужества и удовлетворения мужского сладострастия. За эти восемнадцать месяцев я убедилась, что мой муж отнюдь не страдает половым бессилием, что он очень добрый человек и ко мне относится с большой теплотой. Его неизменная ласка и сердечность вызвали в моей душе ответную нежность, и теперь я, пожалуй, вынуждена была признать, что как жена ощущаю себя счастливой и удовлетворенной.

Сэр Генри в нашей совместной жизни предоставлял мне почти полную свободу; он, например, позволил мне посещать часовню сколь угодно часто; по сути дела, я сама распоряжалась и часовней, и священником. Я, например, велела священнику соблюдать церковные часы, как в монастыре, и сама присутствовала на большей части служб даже в ночное время, особенно в дни церковных праздников; и муж ни словом не возражал против этого. Кроме того, он был весьма щедр и даже поощрял мое увлечение чтением, выделяя любые средства на покупку новых книг. Я даже начала составлять свою собственную библиотеку из переводов и рукописных изданий; порой по вечерам сэр Генри сидел рядом со мной и читал мне из Евангелия на латыни, а я следила за текстом английского перевода, который он же и скопировал для меня, и уже понемногу начинала понимать смысл латинских фраз. В целом муж обращался со мной скорее как со своей юной воспитанницей, чем как с женой; он заботился и о моем здоровье, и о моем образовании, и о моих религиозных интересах.

Как я уже говорила, он был очень добр ко мне, старался окружить меня уютом и комфортом. И ни разу вслух не выражал сожалений по поводу того, что до сих пор мы так и не сумели зачать ребенка; да и во время исполнения супружеского долга он всегда был в высшей степени ласков и обходителен.

И вот теперь, ожидая встречи со своим деверем Джаспером, я испытывала странный стыд, как если бы обрела здесь некий спасительный рай, самым позорным образом сбежав от опасной и трудной жизни в Уэльсе. Вскоре на дороге поднялось облако пыли, послышался стук копыт, бряцание оружия и доспехов, и на конюшенный двор въехал Джаспер с отрядом из пятидесяти вооруженных всадников, у которых были такие мрачные лица, словно они готовились к войне. Мы с сэром Генри рука об руку вышли поздороваться с гостем, и если до этого я еще питала надежду, что Джасперу, возможно, захочется взять меня за руку или поцеловать в губы, то надежда эта полностью испарилась, стоило мне понять, что ему не терпится поговорить с моим мужем, а вовсе не со мной. Теперь я снова чувствовала себя никому не нужной. Сэр Генри, стиснув Джаспера в крепком мужском объятии, встревоженно спросил:

— На дороге не было неприятностей?

И тот, дружески хлопнув его по спине, ответил:

— Да нет, встретилась банда разбойников с белой розой Йорков на плащах, только и всего. Они, правда, попытались напасть на нас, но мы так им наподдали, что им пришлось удирать сломя голову. А у вас какие новости?

Мой муж поморщился.

— Линкольншир почти целиком за Йорка; Хартфордшир, Эссекс и вся Восточная Англия также за него или за его союзника Уорика. К югу от Лондона то же самое; Кент, как всегда, готов к восстанию. Тамошние жители страдают от французских пиратов и вечных помех в торговле; а в Кале графа Уорика и вовсе воспринимают как своего спасителя; уж они-то никогда не простят нашей королеве, что она родилась француженкой.

— Как ты думаешь, мне удастся спокойно добраться до Лондона? Я собираюсь выехать послезавтра. Не знаешь, много ли вооруженных банд на главной дороге? Может, стоит пойти в обход?

— Пока Уорик остается в Кале, вам, скорее всего, придется познакомиться разве что с самыми обыкновенными грабителями. Но, судя по слухам, он в любой момент может высадиться на английском побережье и прямиком устремиться в Ладлоу на встречу с Йорком; вот тогда ваши пути вполне могут пересечься. Так что лучше пошли вперед разведчиков, а сам с отрядом следуй за ними. Если ты столкнешься с Уориком, то так или иначе окажешься втянутым в сражение, которое, возможно, станет первым в очередной войне. Ты ведь отправляешься к королю?

Они повернулись и зашагали к крыльцу, а я потащилась за ними, поскольку лишь считалась хозяйкой — в доме по-прежнему всем заправляли слуги сэра Генри, а я ощущала себя почти гостьей.

— Нет, король выехал в Ковентри, спаси и сохрани его Господь. Он намерен призвать к ответу тамошних лордов-йоркистов и заставить их признать его законное право на управление страной. Это станет для них проверкой. Если же они откажутся явиться, им будет официально предъявлено обвинение в измене. Королеву и маленького принца король взял с собой ради их же безопасности. А мне приказано окружить Вестминстерский дворец и любой ценой удержать Лондон. В общем, мне предстоит готовиться к осаде. И к войне.

— Учти, никакой помощи от столичных купцов и аристократов ты не получишь, — предупредил сэр Генри. — Они все за Йорка, потому что у них торговля стоит, поскольку король не может сохранить мир в стране. А торговля и прибыль — единственное, о чем они способны думать.

— Да, я тоже слышал об этом, — кивнул Джаспер. — Ничего, постараюсь с ними справиться. Мне велено собирать вооруженные отряды и рыть траншеи. Именем короля Генриха Ланкастера я превращу Лондон в настоящую крепость, чего бы там ни хотели его жители!

Сэр Генри и Джаспер прошли во внутренние покои, и я последовала за ними. Мой муж плотно прикрыл за собой дверь, надежно прячась от посторонних ушей, и сказал:

— Очень немногие в нашей стране стали бы отрицать, что у Йорка есть все основания взойти на трон. Впрочем, тебе и самому прекрасно известно, что он предан его величеству сердцем и душой. Но поскольку королем, по сути дела, управляет его жена, пребывающая, между прочим, в тайном сговоре с герцогом Сомерсетом, то ни сам Йорк, ни его ближайшее окружение не будут знать ни мира, ни покоя. — Сэр Генри помолчал, явно колеблясь, но все же прибавил: — И если честно, то и все мы тоже. Да и кто из англичан может чувствовать себя в безопасности, если всем в стране распоряжается французская королева? А что, если она вздумает предать нас? Сдать французам?

— Но она все-таки по-прежнему королева Англии, — без особой уверенности возразил Джаспер, — и мать принца Уэльского. И первая леди дома Ланкастеров, нашего дома. Мы присягали ей на верность и являемся ее преданными слугами, где бы она ни родилась, кто бы ни числился у нее в друзьях, что бы она ни приказала нам.

Мой муж улыбнулся своей вялой улыбкой, столь хорошо мне знакомой; я уже полтора года провела в его обществе и прекрасно усвоила, что эта улыбка означает: такова была его обычная реакция на чью-то чересчур простодушную или попросту глупую фразу.

— Даже если это и так, ей все же не следовало бы командовать своим мужем, законным правителем Англии, — заметил он, — как не следовало бы подменять собой Королевский совет. А вот королю как раз стоило бы прислушаться к Йорку и Уорику. Это крупнейшие фигуры в его стране, настоящие вожди, и народ охотно пойдет за ними. Именно они должны стать его советчиками.

— Можно рассмотреть их членство в Королевском совете, как только исчезнет угроза со стороны самого Йорка, — нетерпеливо произнес Джаспер. — Сейчас у нас просто нет времени обсуждать это. Ты, кстати, отдал распоряжение своим вассалам вооружаться?

— Я?

Джаспер быстро посмотрел в мою сторону; он был явно озадачен.

— Да, сэр Генри, именно ты! Наш король призвал всех, кто верен ему, готовиться к войне. Я собираю армию. И прибыл сюда в надежде увидеть твое войско. Так ты пойдешь со мной защищать Лондон? Или предпочтешь пешим маршем двинуться в Ковентри и присоединиться к своему королю?

— Ни то ни другое, — спокойно заявил мой муж. — Мой отец действительно созывает своих людей, и мой брат намерен отправиться вместе с ним. Под их началом будет небольшая армия, которая станет воевать на стороне короля; по-моему, от нашего семейства этого вполне достаточно. Впрочем, если отец велит мне сопровождать его, я, разумеется, с ним поеду, исполняя сыновний долг. А если сюда пожалуют люди Йорка, я, конечно же, дам им отпор, как дам отпор любому, кто вздумает топтать мои поля. То же самое будет и с Уориком, если он попытается здесь самоуправствовать; в любом случае я стану защищать свои земли, но сейчас, да и в течение ближайшего месяца, я по собственной воле дом не оставлю.

Наш гость отвернулся, а я покраснела от стыда: значит, когда прозвучал сигнал к бою, мой муж предпочел отсидеться в тепле у камина?

— Мне очень жаль слышать это от тебя, — снова подал голос Джаспер. — Я всегда считал тебя верным ланкастерцем. Никогда бы не подумал, что ты способен на такое!

Сэр Генри с легкой улыбкой взглянул в мою сторону.

— Боюсь, и моя жена теперь не лучшего мнения обо мне. И все же, будучи в здравом рассудке, я не намерен ехать куда-то и убивать своих соотечественников, защищая право какой-то молодой глупой француженки на то, чтобы давать своему мужу королю дурные советы. Король должен слушаться советов лучших мужей своего государства, а Йорк и Уорик как раз таковыми и являются, это доказанная и очевидная истина. Если же он превратит их в своих врагов, то они, возможно, и впрямь пойдут против него. Хотя на данный момент я уверен: они всего лишь хотят, чтобы король их выслушал, всего лишь хотят принять участие в Королевском совете и донести свое мнение до всех его членов. И поскольку я расцениваю их требования как вполне уместные, то не могу, будучи в твердом уме, против них сражаться. Их цели ясны и справедливы. И они действительно имеют право советовать королю, а королева такого права как раз не имеет. И ты, Джаспер, знаешь это не хуже меня.

Джаспер вскочил и быстрым, нетерпеливым движением, как бы отметая доводы моего мужа, воскликнул:

— Честно говоря, у тебя нет выбора! Ты должен сражаться, потому что тебя призывает король, глава твоего дома! И если ты действительно считаешь дом Ланкастеров своим, то обязан откликнуться на этот призыв!

— Я не гончий пес тявкать при первых же звуках охотничьего рога, — спокойно возразил мой муж, словно повышенный тон Джаспера ничуть не задел его. — И не брошусь, высунув язык, исполнять любую команду хозяина. Я не стану яростно лаять, почуяв дичь, и пойду воевать, только если сочту, что за цель этой войны можно и умереть — и никак не меньше. Но я действительно восхищаюсь твоим, э-э-э… боевым духом, Джаспер.

Тот побагровел до корней своих рыжих волос, таким тоном это было сказано.

— Полагаю, тут не над чем смеяться, сэр Генри! Я в течение двух лет бился за моего короля и дом Ланкастеров, и мне дорого это стоило, осмелюсь напомнить. У стен Кармартена я потерял любимого брата, наследника нашей фамилии, цветок нашего дома, первого супруга Маргариты, которому так и не суждено было увидеть сына…

— Знаю, знаю, я и не думал смеяться. Не забывай, что я тоже потерял брата. Эти бесконечные войны — настоящая трагедия для Англии, а отнюдь не повод для веселья и шуток. Ладно, довольно. Пора наконец пообедать и забыть о наших разногласиях. Я молил и молю Бога отвести от нас новую войну. По-моему, и ты должен молиться о том же. Англии нужен мир, если мы хотим снова сделать свою страну сильной и богатой. Нам ведь и Францию удалось завоевать только потому, что ее жители оказались столь разобщены. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы с нами произошло то же самое; нельзя становиться худшими врагами самим себе в своей собственной стране.

Джасперу явно хотелось спорить, но мой муж взял его под руку и повел в обеденный зал, где уже сидели воины Джаспера — по десять человек за каждым столом — и ждали, когда подадут блюда. Увидев Джаспера, его люди застучали по столешницам рукоятями кинжалов — это заменяло им приветственные аплодисменты, — и я с восторгом подумала о том, как это замечательно, какой он великий полководец, как подчиненные любят его и уважают. Он казался мне рыцарем из старинной легенды, а эти люди, судя по всему, считали его настоящим героем. Слуги моего мужа, как и его вассалы, всегда лишь склоняли головы и снимали шляпы, выражая молчаливое почтение, если Генри Стаффорд проходил мимо. Но никто никогда бы не догадался приветствовать его радостным гулом, подбрасывать к потолку или вот так колотить по столу рукоятью кинжала.

Сопровождаемые глухим шумом голосов, мы уселись за главный стол, и только теперь я заметила, как Джаспер поглядывает на меня — с сожалением, словно сокрушаясь, что я стала женой человека, который отказывается сражаться и защищать свою семью. Я стыдливо потупилась: теперь всем известно, что я не только дочь труса, но еще и жена труса, и мне до конца дней своих придется нести бремя этого позора.

Пока слуга поливал нам из кувшина на руки и заботливо подавал полотенце, сэр Генри с самым добродушным видом обратился к Джасперу:

— Своими рассуждениями я совершенно отвлек тебя от самого главного, того, что в первую очередь интересует мою жену. Как здоровье маленького Генри? Как он поживает?

Повернувшись ко мне, Джаспер сообщил:

— Твой сын молодец. На редкость здоровый и сильный мальчик. Как я и писал тебе, у него уже вылезают коренные зубы; из-за этого у него, правда, несколько дней был жар, но теперь все позади. Он не только хорошо ходит, но и вовсю бегает. И очень много болтает, не всегда разборчиво, зато целыми днями. Его нянька считает, что он чересчур своенравный, однако проявляет упрямство только в тех случаях, когда отстаивает свою позицию и свое право среди ровесников. Я велел ей не быть с ним слишком строгой. Все-таки он граф Ричмонд; не следует подавлять его душевные порывы и ущемлять волю, он имеет полное право собой гордиться.

— А обо мне ты рассказываешь ему? — спросила я.

— Конечно, рассказываю! — с улыбкой воскликнул Джаспер. — Говорю, что его мама — знатная английская дама, что скоро она приедет в гости, а он подбежит к ней и закричит: «Мама!» В общем, примерно в таком роде.

Я рассмеялась — так хорошо он изобразил пронзительный голосок двухлетнего малыша.

— А какого цвета у него сейчас волосы? — задала я следующий вопрос — Такие же рыжие, как у Эдмунда?

— Увы, нет, — ответил Джаспер с явным разочарованием, которого я, впрочем, совершенно не разделяла. — У нас в роду вообще далеко не все такие рыжие, как мы с Эдмундом. Волосы у него очень красивые, вьющиеся, светло-каштановые. Его нянька уверяет, что летом они еще больше посветлеют — выгорят на солнышке, ведь тогда он будет гулять гораздо дольше; но они точно не имеют нашего, тюдоровского, медного оттенка.

— А во что он любит играть? И знает ли молитвы?

— Чаще всего он играет с мячом и битой; готов хоть целый день так развлекаться, если кто-то согласится бросать ему мяч. И молитвы он учит, «Отче наш» и все такое. Твой большой друг отец Уильям каждое утро заглядывает к нему для общей молитвы, а нянька каждый вечер велит ему вставать на колени в изножье кроватки, молиться и поминать в молитвах твое имя.

— А друзей для него вы завели? — вмешался мой муж. — Хотя бы среди соседских детей?

— Наш замок стоит очень уединенно, — пожал плечами Джаспер. — Рядом с нами нет ни одного столь же родовитого семейства. А значит, нет и подходящих для него друзей. Все-таки он граф Ричмонд, родня королю. Я не могу позволить ему постоянно общаться с деревенскими детьми. И потом, я боюсь, что он чем-нибудь от них заразится. Чаще всего он играет со своими няньками. Или со мной. Да ему никто другой и не нужен.

Я кивнула. Мне тоже не слишком хотелось, чтобы мой сын водился с деревенскими детьми, которые могут научить его всяким грубостям и непристойностям.

— Ты не прав, ребенку просто необходим контакт со своими ровесниками, — возразил мой муж. — Только так он поймет, каково его истинное место в обществе, даже если это общество — всего лишь дети крестьян или арендаторов.

— Подумаю об этом, когда придет время, — сухо отозвался Джаспер. — А пока что ему не нужны другие товарищи. Хватит и тех, кого я сам для него выбираю.

Возникла неловкая пауза.

— А хорошо ли он кушает? — осведомилась я.

— Аппетит у него отменный, — успокоил меня Джаспер. — Спит он крепко, целыми днями играет и бегает. И растет отлично. Полагаю, он будет высоким, как Эдмунд, и таким же сильным и стройным.

— Мы непременно приедем его навестить, как только на дорогах станет чуть меньше бандитов, — пообещал, глядя на меня, сэр Генри. — Но как по-твоему, Джаспер, в Пембруке мальчик действительно в безопасности?

— В Уэльсе не осталось ни одного йоркиста, способного собрать войско, которое могло бы захватить даже нашу деревню Пембрук, о замке я вообще молчу, — сказал Джаспер. — Кстати, Уильям Херберт теперь тоже перешел на сторону короля и с тех пор, как Генрих его простил, полностью сменил обличье: стал ярым сторонником Ланкастеров. Нет, уверяю вас, в Уэльсе наследнику дома Ланкастеров куда безопаснее, чем в Англии. В данный момент именно я контролирую там все ключевые крепости и дороги. Так что в моем доме мальчику ничто не угрожает. Как я и обещал, я всегда буду на страже его покоя.

И больше я ничего о Джаспере не слышала до середины сентября, пока домой не вернулся один из тех наших вассалов, которых Джаспер убедил последовать за ним в Лондон. Несчастный был изувечен так, что не мог сам держаться в седле и был к нему привязан; вместо одной руки у него висел жуткий гноящийся обрубок, а сам он был бледен как смерть; казалось, над ним уже витает запах смерти. Его жена, совсем молоденькая, чуть старше меня, громко закричала от ужаса, когда ее мужа принесли к порогу родного дома, и рухнула без чувств. Выходить его сама она, разумеется, не могла, да и не знала, как ей быть с этими гниющими останками молодого мужчины, с которым они поженились по большой любви. В общем, раненого перенесли в наш просторный дом, где ему могли обеспечить лучший уход, чем в его жалкой грязной лачуге. Свободную комнату в молочном сарае я превратила в настоящую больничную палату, понимая, что вскоре домой вернется еще немало таких же несчастных из поспешно набранного Джаспером отряда. Этот безрукий доброволец по имени Джон рассказал моему мужу, что отец Уорика, граф Солсбери, со своей армией направлялся в Ладлоу, где должен был объединиться с войском герцога Йоркского, но на уэльской дороге, в Маркет-Дрейтоне, наши сторонники лорд Дадли и лорд Одли устроили ему западню. Их силы вдвое превосходили армию графа; по словам Джона, воины Йорка падали в поле на колени и целовали землю, думая, что там их и настигнет конец.

Однако армии Йорка удалось проделать весьма ловкий трюк; этот трюк получился у графа Солсбери только потому, что его люди ради него были готовы на все: отступить, удерживать позиции, пойти в атаку. Вот он и приказал им прекратить сражение и сделать вид, будто они отступают. Наша кавалерия, решив, что враг сдается, бросилась вперед, преследуя войско противника, но как раз в тот момент, когда она вброд переправлялась через реку, выяснилось, что она попросту угодила в ловушку. Люди графа Солсбери резко повернули назад, точно змея, готовая нанести удар, и, окружив нашу кавалерию, застыли на месте. Нашим воинам, чтобы подняться на высокий берег реки, пришлось буквально прорубаться сквозь вражеские ряды; земля была вся истоптана и изрыта конскими копытами, когда наши артиллеристы, тщетно погоняя измученных животных, пытались заставить их двигаться вперед да еще и тащить наверх тяжеленные пушки под градом стрел, которыми беспрепятственно осыпали их сверху лучники йоркистов, целясь прежде всего в лошадей; люди падали на землю, и конские копыта втаптывали их в грязь под неумолчный свист стрел и грохот пушечных залпов. Джон вспоминал, что вода в реке стала красной от крови раненых и умирающих; воины, пытавшиеся перейти реку вброд и спастись, казались вымазанными красной краской.

Когда на землю спустилась ночь, стало ясно, что мы, ланкастерцы, окончательно проиграли битву; многие наши раненые так и остались погибать на поле брани. Командовавший войском Йорка граф Солсбери успел ускользнуть, прежде чем к месту сражения подошли основные части нашей армии, однако и тут он не обошелся без хитростей: оставил свою пушку и заплатил какому-то монаху-предателю, чтобы тот всю ночь не переставая палил по нашему войску. Когда на рассвете у реки появилась наконец королевская армия, готовая к бою и рассчитывавшая, что отряд йоркистов, стрелявших из этой пушки, будет не так уж трудно уничтожить, к своему удивлению она обнаружила лишь одного-единственного пьяного монаха, который и суетился возле пушки, то заряжая ее, то поджигая запал; именно он и стрелял из нее всю ночь. Весело смеясь, монах сообщил королевским офицерам, что Солсбери, одержав победу над двумя ланкастерскими лордами, давно уже скачет по направлению к Ладлоу.

Как выяснилось позже, я была права: Йорк действительно не смог поднять руку на короля.

Столкнувшись лицом к лицу с армией под предводительством самого Генриха, он понял, что ни он сам, ни его вассалы не могут заставить себя пойти в атаку. Весь день я провела на коленях, моля Бога, чтобы воины Йорка отошли под прикрытие орудий и повозок и смотрели на королевские штандарты с холма близ Ладфордского моста. Весь день продолжались переговоры, и все это время я своими молитвами пыталась помочь обеим сторонам избежать кровопролития. Ночью же греховная смелость и спесь Йорков дали трещину, а потом и вовсе их оставили, и они бежали с поля боя, бежали как настоящие трусы. Утром наш король — святой, но, слава богу, не мученик! — лично въехал в расположение войск своего противника, увидел простых солдат, которых бросили командиры, и, проявив наивысшую милость, простил их всех и отослал по домам. Жена Ричарда Йорка, герцогиня Сесилия,[15] вынуждена была ждать на перекрестке у ворот города Ладлоу и наблюдать, как туда рекой вливается королевская армия, жаждущая добычи; в руке герцогиня сжимала ключи от замка; рядом с ней стояли двое малолетних сыновей Георг и Ричард, они дрожали и жались к матери. Ей пришлось сдаться королю и отправиться вместе с сыновьями в тюрьму, так и не узнав, где ее муж и двое старших сыновей.[16] Должно быть, она чувствовала себя опозоренной до предела. Итак, великое восстание Йорка и Уорика против своего короля, освященного церковью монарха, закончилось тем, что замок Ладлоу был разграблен, а сама герцогиня угодила в темницу вместе со своими юными сыновьями-предателями, которые, припав к ее груди, горько оплакивали поражение своего отца.

— Они трусы, — шептала я, молясь в своей часовне перед статуей Богородицы, — и Ты наказала их позором как трусов. Я так хотела, чтобы они проиграли, я так усердно молилась, и Ты, вняв моим просьбам, жестоко унизила их.

Когда же, поднявшись с колен, я покинула часовню, то вдруг ощутила, будто стала выше ростом, и поняла, что Господь благословил мой дом, во главе которого находится не просто король, а поистине святой человек, что наше дело правое и потому мы одержали победу, не выпустив почти ни одной стрелы.

— Однако это не победа в полном смысле слова, — ехидно заметил мой муж. — Нет ни договора с Йорком, ни реакции на выраженное им недовольство. Солсбери, Уорик и оба старших сына Йорка сейчас в Кале, и уж они времени даром терять не будут. Сам Ричард Йорк бежал в Ирландию, где тоже будет собирать новое войско. Королева настояла на привлечении их всех к суду как предателей, а теперь еще требует у графств Англии предоставить ей списки всех дееспособных мужчин. Она, кажется, считает, что имеет право непосредственно завербовать в свою армию любого.

— Да нет, — возразила я, — она наверняка всего лишь намерена обратиться к лордам, чтобы те, как обычно, призвали своих подданных воевать на ее стороне.

Муж покачал головой.

— Нет, она собирает армию по французскому образцу. И уверена, что ей можно напрямик командовать своим народом. Для этого ей и понадобились списки молодых мужчин из каждого графства. Она планирует самостоятельно призвать их под свои знамена, словно она — французский король. Только у нас никто ее не поддержит, простые воины откажутся за нее сражаться. Да и с какой стати им лезть в пекло, если она не их законный сеньор? Ну а лорды воспримут ее поведение как прямое им противодействие, как пренебрежение их положением и властью. Пожалуй, они даже заподозрят королеву в том, что у них за спиной она пытается сговориться с их же вассалами. Каждый увидит в этом попытку установить в Англии французскую тиранию. Действуя так, королева сделает своими врагами даже тех, кто является ее естественными союзниками. Видит Бог, она сама виновата в том, что многим так трудно хранить верность нынешнему королю.

Выслушав эти мрачные предсказания, я поспешила на исповедь и призналась священнику в том, что совершаю грех, подвергая сомнениям правильность суждений своего супруга. Будучи человеком весьма осторожным, священник не стал расспрашивать меня о происхождении этих сомнений — в конце концов, именно моему мужу принадлежала эта часовня, он же оплачивал труд самого святого отца, а также все заупокойные службы и торжественные мессы, которые здесь служили. Так что священник просто велел мне десять раз прочесть «Ave Maria» и провести час на коленях в покаянной молитве. Я послушно опустилась на колени, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести, поскольку мне уже начинало казаться, что мой муж не просто трус, а куда хуже: что он тайный сторонник Йорков. Я, пожалуй, сомневалась теперь и в его верности королю. Я по-прежнему держала в руках молитвенные четки, когда эта мысль окончательно сформировалась у меня в голове. Но что я могу сделать? Как мне следует поступить? Как мне жить с мужем-предателем? Если мой супруг более не верен ни королю, ни своему дому, то как мне оставаться верной женой? Может, сам Господь призывает меня бросить мужа? Но куда мне в таком случае податься? Ведь Всевышний наверняка желает, чтобы я пошла к тому человеку, который сердцем и душой предан нашему делу. Господи, неужели мне следует отправиться к Джасперу?

Но вскоре, уже в июле, все то, о чем предупреждал мой муж — о подготовке гарнизона Кале к высадке на английский берег, — внезапно стало ужасающей реальностью: Йорк высадился со своим войском в Сэндвиче, на полпути к Лондону, и пешим порядком устремился к столице. И при появлении его войска не захлопнулась ни одна дверь, не было сделано ни единого выстрела. Да простит Бог жителей Лондона, которые настежь распахнули для него городские ворота! Йорк вошел в столицу и предъявил на нее свои права, словно освобождал ее от узурпатора. Его величество со своим двором в это время находился в Ковентри, но едва узнал о высадке Йорка, как по всей стране разнеслась весть, что он готов сам повести в бой армию и призывает всех своих сторонников оказать ему поддержку. Итак, Лондон был захвачен Йорком, и дом Ланкастеров был просто обязан подняться на защиту своего короля.

— Ну, теперь-то ты пойдешь на войну? — спросила я у мужа, отыскав его на конюшенном дворе.

Он проверял состояние упряжи и седел и выслушивал пожелания своих людей. «Наконец-то он готовит свое войско, — подумала я. — Он понял, что над королем нависла серьезная угроза и что его необходимо уберечь».

— Нет, — отрезал муж. — Хотя мой отец уже в королевской армии, да хранит его Бог среди всего этого безумия.

— Неужели ты даже к отцу не присоединишься в такую страшную минуту?

— Нет, — повторил он. — Я люблю своего отца и, конечно же, помогу ему, если он позовет; но пока я не получал от него такого приказа. Он пойдет в бой под знаменем Бекингемов, но пока не хочет, чтобы и я воевал под этими знаменами.

Мое лицо пылало, выдавая гнев, но, встретившись взглядом с мужем, я не отвела глаз.

— Как ты можешь так поступать? Как можешь в такое время отсиживаться дома?

— Я не уверен в необходимости этой войны, — честно признался муж. — Если король действительно желает вырвать Лондон у захватчика, то, насколько я представляю, существует единственный способ сделать это без кровопролития: отправиться в столицу и обсудить условия мира с герцогом Йоркским. Королю вовсе нет нужды штурмовать собственную столицу; ему нужно лишь согласиться на переговоры с противником.

— Да ему следовало бы отрубить этому Йорку голову как предателю! — с невероятной горячностью воскликнула я. — А тебе следовало бы находиться рядом со своим королем!

Сэр Генри вздохнул и произнес с кривой усмешкой:

— Что-то ты, жена, слишком торопишься послать меня навстречу смертельной опасности. Должен заметить, мне было бы куда приятнее, если бы ты умоляла меня остаться дома.

— Я всего лишь умоляю тебя исполнить свой долг, — гордо произнесла я. — Вот если б я была мужчиной, то тут же вскочила бы на коня и поскакала на помощь своему королю. Если б я была мужчиной, то сейчас была с ним рядом.

— И поступила бы в точности как Жанна д'Арк, не сомневаюсь, — негромко промолвил супруг. — Но я-то видел сражения и хорошо знаю, какова их цена. Именно поэтому я и считаю своим главным долгом удержать наших подданных от участия в войне, сохранить наши земли, обеспечить нашим людям мир и защиту, пока другие дерутся, удовлетворяя собственные амбиции, и рвут свою страну на куски.

Я пришла в такую ярость, что даже утратила дар речи, а потому просто повернулась на каблуках спиной к мужу и отправилась туда, где в стойле стоял мой верный Артур. Старый боевой конь ласково наклонил ко мне свою крупную голову; я погладила его по шее, почесала за ушами и прошептала ему на ухо, что нам с ним пора в путь — быстрее ветра домчаться до Ковентри, отыскать Джаспера, который наверняка уже там, и вместе с ним драться за нашего короля.

Но даже если б мы с Артуром и впрямь выехали со двора, мы все равно не успели бы к началу боя. Король велел своему войску окопаться у стен Нортгемптона и выставить острые пики с целью сразу сбить натиск первых рядов кавалерии; тем временем новенькие, только что выкованные пушки должны были незамедлительно открыть по йоркистам огонь. Армия Йорка под командованием этого мальчишки Эдуарда, графа Марча, и предателей Фауконберга и Уорика, разбившись на три отряда, двинулась в атаку под проливным дождем. Уорик возглавлял центральный отряд, Эдуард Йорк и лорд Фауконберг зашли с флангов. Земля под копытами лошадей моментально превратилась в непролазную кашу, и атака кавалерии захлебнулась, чуть не утонув в жидкой грязи. Небеса разверзлись, поливая мятежников как из ведра; казалось, они вот-вот утонут в ими же созданной трясине. Юному Эдуарду Йорку пришлось собрать все свое мужество, чтобы поднять людей в атаку под градом ланкастерских стрел. И его атака наверняка потерпела бы неудачу, а сам он утонул бы в болотной жиже, если бы не измена одного из наших полководцев. Лорд Грей Ратинский не только помог йоркистам преодолеть заграждения, но и, развернув коня, направил своих людей врукопашную против тех, с кем они только что бились бок о бок. Из-за этого чудовищного предательства наши войска были вынуждены отступить к берегам реки Нин, и многие утонули в ее водах, что позволило Уорику и Фауконбергу предпринять наступление.

Предвкушая победу, они были поистине безжалостны. Простых людей, впрочем, они отпускали, но любого рыцаря в латах убивали без права выкупа. И хуже всего было то, что они сумели не просто ворваться в наш лагерь, но и отыскать там королевский шатер. Генрих VI сидел в глубокой задумчивости и молился, словно в собственной часовне; казалось, он только и ждет, когда его схватят и возьмут в плен, как самый высший приз этого гнусного сражения.

И, как ни ужасно, его действительно взяли в плен.

И я оказалась права, а мой муж, хоть и был поставлен надо мной, был старше и умнее, ошибся. Уже в Святки мы получили тому яркое доказательство: герцог Йоркский, считавшийся блестящим, чуть ли не гениальным полководцем, был взят в плен у стен своего замка Сандал вместе с небольшим отрядом вооруженных воинов, среди которых оказался и его сын Эдмунд, граф Рэтленд. Оба Йорка были жестоко умерщвлены. То есть с тем, кто попрал закон, собирался стать монархом и предъявлял свои права на продолжение королевского рода, было покончено.

Королевские солдаты забрали исколотые тела и привезли в Йорк. У ворот города выставили на посмешище обезглавленный труп герцога Йоркского и его голову, надетую на пику и украшенную короной из золоченой бумаги, чтобы он мог видеть свое королевство, прежде чем вороны и стервятники выклюют его мертвые глаза. Это была страшная смерть, смерть предателя, и вместе с Ричардом Йорком умерли все надежды его сторонников. Хотя кто из них еще остался? У его могущественного союзника графа Уорика были только бесполезные дочери, а трое живых сыновей самого Йорка — Эдуард, Георг и Ричард — были еще слишком юными, чтобы самостоятельно командовать армией.

В присутствии супруга я постаралась скрыть свое ликование; мы с ним условились жить спокойно, не задевая друг друга, и теперь праздновали Рождество вместе с нашими вассалами, арендаторами и слугами, словно мир вовсе не раскачивало из стороны в сторону, словно в нем не царили полнейшая нестабильность и неуверенность в завтрашнем дне. Мы с мужем больше не говорили о том, что королевство раздирают противоречия, и он, постоянно получая какие-то письма от купцов и деловых людей из Лондона, не делился со мной новостями, которые ему сообщали. Впрочем, он не упоминал и о том, что, по твердому мнению его семьи, он просто обязан отомстить за смерть отца. Генри знал, что Джаспер регулярно шлет мне весточки из Уэльса, но ни разу не заинтересовался историей о том, как Джаспер отвоевал свой замок Денби, не спросил у меня, как Джасперу удалось столь смело осуществить эту маленькую военную операцию.

В подарок на Рождество я послала своему сыну Генри игрушечную повозку на деревянных колесиках, которую можно возить за веревочку, а мой муж передал для него серебряный шиллинг на ярмарочные гостинцы. В свою очередь я вручила супругу серебряный шестипенсовик для маленького Генри Стаффорда, герцога Бекингема. Но мы по-прежнему ни словом не обмолвились о грядущей войне и о том, что королева Маргарита двинулась на юг, возглавив пятитысячное войско, состоявшее из настоящих головорезов — шотландцев, которые, точно кровожадные охотники, уже запятнали себя кровью мятежного Йорка. И еще один момент мы не обсуждали, а именно то, что моя уверенность в поддержке Господом правящего дома Ланкастеров имела все основания, поскольку, согласно Его воле, этот дом вновь одержал блистательную победу и, опять же согласно Его воле, в течение следующего года окончательно закрепит ее, и никак иначе.

Мне казалось, как и всем, кто обладал хоть каплей здравого смысла, что смерть герцога Йоркского положила конец бесчисленным войнам. Его восемнадцатилетний сын Эдуард остался в полном одиночестве где-то на границе с Уэльсом, где почти все население можно было причислить к сторонникам Джаспера Тюдора и дома Ланкастеров. А супруга покойного герцога, герцогиня Сесилия, сознавая свое окончательное поражение, облачилась в траур и отослала своих младших сыновей Георга и Ричарда во Фландрию, подальше от опасности, к герцогу Бургундскому, предполагая, возможно, что, прибыв в Лондон с целой армией диких шотландцев, королева решит и ей отомстить за тот неудавшийся мятеж. Своего старшего сына герцогиня, правда, спасти не сумела; да и второму ее сыну, Эдуарду, грозил, по всей видимости, скорый конец на уэльской границе, в бою за безнадежно проигранное дело своего отца, поскольку армия его была слишком мала по сравнению с войском противника.

Я была уверена, что мой деверь Джаспер вместе со своим отцом Оуэном Тюдором будут защищать правое дело. И уж они-то никак не уступят какому-то мальчишке, который только что лишился старшего брата и отца и командовал теперь их армией. Послание, полученное от Джаспера, подтвердило мои предположения.

— По-моему, вскоре состоится еще одно сражение, — осторожно сообщила я, когда муж заглянул ко мне в спальню.

Он сразу скинул халат в изножье кровати и забрался в постель, а я еще некоторое время продолжала сидеть у камина.

— Твоя постель всегда такая уютная, — похвалил он. — Может, у тебя простыни тоньше, чем у меня?

Я хихикнула и на мгновение отвлеклась от своих воинственных мыслей.

— Вряд ли. Ведь постельное белье заказывает твой управляющий. Что касается моих простыней, я привезла их с собой из Уэльса, но, если угодно, могу распорядиться, чтобы их и тебе стелили, раз они кажутся тебе мягче.

— Нет, мне нравится наслаждаться мягкостью этих простыней здесь, вместе с тобой. И давай сейчас не будем вспоминать о тех бедах, что постигли нашу страну.

— Но я получила письмо от Джаспера…

— Расскажешь о нем утром.

— Но я думала, это важно.

— Ну хорошо, — вздохнул муж. — И что же он пишет?

Я вручила ему листок, и он быстро пробежал глазами по строчкам.

— Да. Я знал об этом. Слышал, что они собирают армию в Уэльсе. Ваш старинный враг Уильям Херберт вновь сменил обличье.

— Не может быть!

— Уверяю тебя, это так. Теперь он снова нацепит белую розу и станет драться за этого мальчишку Йорка. Он давно уже порвал дружбу с ланкастерцами. И Джаспера, должно быть, это весьма раздражает.

— Да у этого Херберта ни чести, ни совести! — возмутилась я. — Как он может! Ведь сам король даровал ему прощение!

Муж только плечами пожал.

— Неизвестно, почему человек выбирает ту или иную сторону. Благодаря кузену я выяснил, что те, кто сейчас в войске королевы, сначала планируют очистить территорию, дабы избежать угрозы со стороны йоркистов, а затем с победой войти в столицу.

— Мы сможем поехать во дворец, когда королева вернется в Лондон? — спросила я.

— Хочешь принять участие в праздничном пире? — сухо и как-то неприязненно произнес сэр Генри. — Впрочем, у меня, конечно, найдутся дела в парламенте. Половина английских лордов будет названа предателями и лишена земельных владений. А вторая половина получит эти земли в качестве уплаты за участие в убийстве.

— Ну да, а нас не будет ни среди тех, ни среди других! — сердито бросила я.

— Я бы предпочел отказаться от земель человека, которого обвинили в предательстве только потому, что он попытался дать королю толковый совет, — спокойно возразил мой более опытный супруг. — Могу с полным основанием заверить тебя: добрая половина этих земель будет возвращена их владельцам, как только король придет в себя, вновь окажется на троне и начнет раздавать помилования. Разумеется, он простит всех врагов и вернет их в родные дома. А его союзники сочтут, что за верную службу вознаградили их плоховато, что они не получили ни особой выгоды, ни особой чести, последовав за таким правителем.

Я крепко сжала губы, изо всех сил сдерживая негодующие возражения. Это все-таки мой муж. И его слово — закон для всего нашего дома. Он от Бога мой супруг и повелитель. И не имеет смысла вслух спорить с ним. Хотя в душе я снова назвала мужа предателем.

— Иди же ко мне, — ласково сказал он. — С какой стати тебе так беспокоиться о тех или других, если ты и твой сын в безопасности? А уж твою безопасность, Маргарита, я обеспечу. Я не допущу, чтобы война вторглась на мою территорию, и второй раз не сделаю тебя вдовой, отправившись сражаться ради славы. Так что забирайся в кровать и поскорее улыбнись мне.

И я легла в постель исполнять супружеский долг, но мужу так и не улыбнулась.

Когда утром они проснулись, вокруг стояла тишина. Весь мир, казалось, укрыла волшебная пелена кружащегося снега. Было очень холодно. Мелкий густой снег начался еще на рассвете, и весь день пурга завивала свои пряди вокруг боевых штандартов. Армия Ланкастеров, занявшая близ селения Таутон командную высоту в длинной цепи холмов, откуда идеально просматривались все окрестные поля и возвышенности, внимательно следила за раскинувшейся внизу долиной, где, прячась за вихрем снежных хлопьев, затаилась армия Йорков. Для артиллерийской стрельбы было слишком сыро, а ланкастерских лучников слепила метель, да и тетивы на луках отсырели. Стреляли они почти вслепую, целясь куда-то в белую пелену, скрывавшую подножие холма; время от времени оттуда тоже взлетала туча стрел, но Йоркским стрелкам попасть в цель было куда легче, поскольку они вполне отчетливо видели силуэты вражеских лучников на фоне светло-серого неба.

Казалось, сам Господь позаботился о том, чтобы из-за погоды в это Вербное воскресенье армии сошлись врукопашную. Это было самое жестокое из всех сражений долгой войны; впоследствии поле, на котором оно состоялось, назвали Кровавым лугом. Ряд за рядом падали ланкастерские новобранцы под градом стрел, прежде чем командиры разрешили им пойти в атаку. Тогда, побросав бесполезные луки, они выхватили мечи, топоры и ножи и лавиной ринулись вниз по склону холма навстречу армии, которой управлял восемнадцатилетний мальчишка, возжелавший стать королем и изо всех сил старавшийся удержать своих людей в строю, несмотря на стремительную атаку ланкастерцев, ревевших: «Долой Йорка!», «Долой Уорика!»

Наконец обе армии слились в рукопашной. Два долгих часа, пока снег не покраснел у них под ногами, они гремели и скрежетали оружием, точно плуги, вгрызавшиеся в каменистую землю. Генри Стаффорд, погнавший коня вниз по склону и врезавшийся в самую гущу схватки, почти сразу получил удар клинком в ногу и почувствовал, что конь под ним зашатался. Он успел соскочить с седла, прежде чем конь рухнул на землю, но и сам тут же споткнулся и упал на что-то мягкое — оказалось, на тело умирающего воина, который неотрывно смотрел на него и еле слышно молил о помощи окровавленными губами. Стаффорд рывком поднялся и поспешно отбежал в сторону, низко клонясь, чтобы избежать удара боевым топором, потом заставил себя выпрямиться во весь рост, крепко уперся ногами в землю и выхватил меч.

Ничто — ни турнирная арена, ни яма для петушиных боев — не подготовило бы человека к дикой ярости того сражения. Брат и впрямь шел на брата.[18] Ослепленные снегом, утратив разум от жажды крови, наиболее сильные воины кололи кинжалами, били дубинками, пинали ногами и топтали упавших врагов, а те, что послабее, старались вырваться за пределы рукопашной схватки и поскорее умчаться куда глаза глядят, спотыкаясь и падая в тяжелых доспехах. Зачастую закованный в доспехи рыцарь настигал такого дезертира и одним ударом булавы вдребезги разносил ему голову.

Весь день снег кружил над полем брани, точно пух в лавке торговца битой птицей; весь день обе армии атаковали и теснили друг друга, но ни одна из сторон так и не сумела добиться превосходства и, судя по всему, не имела даже надежды на победу. Казалось, люди угодили внутрь какого-то кошмарного сна, полного бессмысленной ненависти. Упавших тут же заменяли людьми из резерва, и те ступали прямо по телам мертвых и раненых, чтобы снова и снова вонзать клинки в тела врагов. Лишь когда стало смеркаться, когда потемнело волшебное марево серо-белых небес и весеннего снега, передовые отряды ланкастерцев начали постепенно сдавать позиции. Это мгновенно вызвало новую ожесточенную атаку противника, и королевскому войску пришлось еще больше отступить; вскоре и на флангах ланкастерцев начали пятиться, почувствовав, что страх перед неуклонно наступающим врагом пересилил ярость.

Вдруг сразу всем стало легче, поскольку люди Йорка тоже как будто ослабили натиск и даже немного замешкались. Пользуясь временным затишьем, Генри Стаффорд немного постоял, опираясь на меч, и обвел глазами поле.

Было хорошо видно, что передний край ланкастерской армии начинает сильно прогибаться, словно ряд косарей в поле, которым надоело махать косой и они решили пораньше отправиться домой.

— Эй! — закричал Стаффорд. — Стойте! Остановитесь! Защитите своего лорда Стаффорда! Защитите своего короля!

Но воины только прибавили ходу и на него даже не оглянулись.

— Коня! — скомандовал он, понимая, что непременно должен догнать и остановить солдат; нужно было прекратить это дезертирство, пока все войско ланкастерцев не обратилось в бегство.

Сунув перепачканный землей меч в ножны, Генри Стаффорд, сильно прихрамывая, бросился туда, где находилась его конница, но на ходу посмотрел вправо, да так и замер, охваченный ужасом.

Армия Йорка не только не начала отступать, но даже не устроила той краткой передышки, которые часто случаются во время сражения. Выйдя из рукопашной, кавалеристы со всех ног помчались к своим коням, да и те, кто прежде дрался в пешем строю, яростно атакуя и валя на землю ланкастерских рыцарей, теперь вступили в бой, сидя в седле, и безжалостно теснили противника. Они одним ударом булавы разбивали врагам голову, направо и налево рубили широкими мечами и наносили смертельные удары копьем в не защищенное доспехами горло. Стаффорд невольно сделал шаг в сторону, споткнулся об умирающего коня, упал на землю ничком и спрятался за тушу животного, поскольку в этот миг прямо над ним просвистела в воздухе головка кистеня. Услышав какое-то испуганное ворчание, он с изумлением узнал свой собственный голос; тут же раздался оглушительный стук подков — это пошла в атаку кавалерия. Кони неслись прямо на него, и он, извиваясь всем телом, точно перепуганный червяк, приник к брюху стонущей лошади. Над ним мелькнули конские копыта; какой-то всадник одним прыжком перемахнул и через павшего коня, и через прильнувшего к нему человека. Стаффорд успел ощутить лишь порыв ветра и невольно вздрогнул, когда в него полетели комья грязи и мокрого снега; забыв о гордости, он еще плотнее прижался к умирающему коню.

Когда грохот первого броска кавалерии несколько стих, сэр Генри осторожно приподнял голову. Рыцари Йорка, точно охотники дичь, гнали ланкастерских рыцарей в тяжелых доспехах вниз, к реке; те, впрочем, неслись быстрее лани к мосту над Кок-Бек, небольшой речушкой, огибавшей поле боя и в данный момент служившей последней надеждой на спасение. Пехота Йорков, поддерживая свою кавалерию радостными кличами, ринулась с фланга, желая нагнать врага, прежде чем тот достигнет моста. Через несколько минут мост оказался забит дерущимися, безжалостно рубящими друг друга людьми; ланкастерцы отчаянно стремились на тот берег, пытаясь пройти прямо по телам убитых и раненых товарищей по оружию, а воины Йорка теснили их и наносили удары в спину. Мост трещал и качался под напором множества сражавшихся воинов; лошади, понукаемые седоками, сталкивали людей за перила в ледяную воду, а многих просто затаптывали копытами. Пехотинцы, видя наступающих рыцарей с огромными обоюдоострыми мечами, которыми те размахивали, точно косами, видя, как боевые кони этих рыцарей встают на дыбы и топчут железными подковами людей, стали сами прыгать в реку, где еще барахтались те, кого прежде туда столкнули. Кто-то прямо в воде пытался освободиться от тяжелых доспехов, кто-то пробирался к берегу, опираясь о головы и плечи соседей и топя их в реке, вода в которой покраснела от крови.

Пошатываясь, Стаффорд поднялся и, охваченный ужасом, закричал, понимая, впрочем, что никто уже не будет выполнять его команд:

— Вернитесь! На берег! Немедленно перегруппируйтесь!

Тут раздался жуткий скрежет, заглушаемый грохотом и воплями яростной битвы: это трещали бревна, из которых был сложен мост.

— Немедленно сойти с моста! Немедленно! — во все горло заорал Стаффорд и поспешил к берегу, с трудом расчищая себе путь и громко предупреждая об опасности.

Однако люди по-прежнему не слышали его и продолжали колоть друг друга клинками и рубить топорами, хотя и сами должны были почувствовать, что мост под весом толпы начинает крениться и шататься. Кое-кто, поняв, что мост вот-вот упадет, попытался вырваться из гущи сражения, но тут перила окончательно сломались, затрещали деревянные опоры, и мост разом рухнул, сбрасывая с себя людей, лошадей и тела мертвецов — все это полетело в реку.

— Берегись бревен! — снова крикнул Стаффорд с берега, увидев, что многие упавшие в воду уже начинают тонуть, и повторил почти нормальным голосом: — Берегись бревен.

Кричать уже не имело смысла.

На мгновение ему показалось — поскольку снегопад все продолжался, а люди все погружались в быструю реку, выныривали, звали на помощь и снова под тяжестью доспехов и оружия уходили под воду, — что вокруг все вдруг затихло и единственный, кто остался в живых, это он сам. Он огляделся, но и впрямь не увидел больше никого, стоящего на ногах. В реке, правда, еще были живые: кто-то еще цеплялся за доски и бревна развалившегося моста, кто-то пытался даже нападать на врага, нанося удары по пальцам, цеплявшимся за спасительные деревяшки; но многие тонули прямо у Стаффорда на глазах, или же их, еще живых, уносило водой, алой от крови; да и поле боя было завалено неподвижными телами, которые постепенно заносило непрекращавшимся снегом.

Стаффорд почувствовал холодное дыхание ветра и прикосновение снежинок к разгоряченному, потному лицу; ему страшно хотелось пить, и он, точно ребенок, открыл рот, с наслаждением ощущая, как снежные хлопья тают на губах и на языке. Вдруг из белой круговерти медленно появился какой-то человек, более всего напоминавший привидение. Стаффорд усталым движением вытянул из ножен меч, готовясь к новой схватке, хоть и не был уверен, что у него достанет сил даже удержать в руках тяжелый клинок. И все же он понимал: надо собрать все свое мужество и постараться убить очередного врага — и своего соотечественника.

— Мир, — совершенно бесцветным голосом промолвил незнакомец. — Мир, дружище. Все кончено.

— И кто победил? — поинтересовался Стаффорд.

А рядом с ними река все перекатывала трупы, унося их вдаль. На заснеженном поле повсюду начинали шевелиться те, кто казался мертвым; люди с трудом поднимались на ноги и шли или даже ползли в ту сторону, где, по их представлениям, находилась их армия. Но большая часть лежавших на поле воинов так и осталась неподвижной.

— Какая разница? — отозвался незнакомец. — Я знаю только, что потерял весь свой отряд.

— Ты ранен? — спросил Стаффорд, заметив, что незнакомец покачнулся.

Тот отвел в сторону руку, которой зажимал рану под мышкой — ее, видимо, нанесли мечом, ударив в щель между доспехами, — и оттуда сразу ручьем хлынула кровь, пятная грязный снег.

— Я, наверное, скоро умру, — спокойно сообщил он.

Только теперь Стаффорд обратил внимание, что лицо у мужчины белое как снег, покрывавший его плечи.

— Идем со мной, — предложил Стаффорд. — У меня тут лошадь неподалеку. Думаю, мы сумеем добраться до Таутона; привяжу тебя к седлу, чтоб не упал.

— Сомневаюсь, хватит ли у меня сил.

— Идем, — настаивал Стаффорд. — Попытаемся хоть мы выбраться отсюда живыми.

Ему вдруг показалось невероятно важным, чтобы вместе с ним выжил в этой бойне пусть даже один человек, вот этот самый незнакомец.

Держась друг за друга, шатаясь и прихрамывая, они медленно потащились на холм, где прежде располагалось войско Ланкастера. Вдруг незнакомец остановился, зажимая кровоточившую рану, и хрипло хохотнул.

— В чем дело? — посмотрел на него Стаффорд. — Идем же. Ты сможешь! Да говори же, в чем дело?

— Значит, мы с тобой поднимаемся на холм? И твой конь где-то там, наверху?

— Да, верно.

— Так ты за Ланкастера?

И он вдруг так тяжело осел, что Стаффорд пошатнулся под его весом.

— А ты разве нет?

— Я за Йорка. Стало быть, ты — мой враг.

Так они и стояли, обнявшись, как братья, и гневно друг на друга поглядывая, потом оба бессильно рассмеялись, и незнакомец продолжил:

— Откуда мне было знать, что ты из их лагеря? Великий Боже! Да мой родной брат воевал против меня! Я просто предположил, что ты тоже за Йорка. Как тут точно определить?

— Да я и сам толком не знаю, за кого я, — качая головой, ответил Стаффорд. — Одному Господу известно, что с нами будет дальше и кем придется вскоре стать; Он не даст мне соврать: такими сражениями ничего ни решить, ни добиться невозможно.

— А ты прежде участвовал в этих войнах?

— Нет, никогда, и если смогу, то и впредь постараюсь их избегать.

— Тебе придется лично предстать перед нашим королем Эдуардом и сдаться ему, — заявил незнакомец.

— Король Эдуард! — с горечью воскликнул Стаффорд. — Впервые слышу, что этого мальчишку Йорка называют королем.

— И все же он — наш новый король, — уверенно сказал незнакомец. — Я сам попрошу его простить тебя и отпустить домой. Думаю, он будет милостив. А вот если бы все сложилось иначе, если бы ты отвел меня к вашей королеве и вашему принцу, то, клянусь, мне бы точно не поздоровилось. Всем известно, что она, в отличие от нас, убивает даже безоружных пленных. А уж ее сынок — настоящее чудовище.

— Ну что ж, тогда идем к вашему королю, — согласился Стаффорд.

И они влились в длинную вереницу ланкастерских воинов, ожидавших возможности вымолить у нового короля прощение и пообещать ему, что они никогда более не станут поднимать против него оружие. Среди этих людей были и представители таких знатных ланкастерских семей, с которыми Генри Стаффорд был знаком всю жизнь; там, например, молча стояли, стыдливо опустив головы, лорд Риверс и его сын Энтони.[19] Ожидая своей очереди, Стаффорд вычистил меч и приготовился вручить его победителю. А снег все шел и шел. От долгого стояния рана на ноге у Стаффорда разболелась, и он довольно сильно прихрамывал, когда медленно поднимался на вершину холма, где по-прежнему торчало голое древко боевого штандарта Ланкастеров; вокруг него лежали мертвые ланкастерские знаменосцы, а рядом стоял высокий юноша — тот самый мальчишка Йорк, нынешний король Англии.

Нас разбудил гром набата, и я, испуганно вскочив с постели и набросив халат, побежала в детскую. Мой сын уже натягивал штаны и громко требовал принести ему сапоги. Старшая нянька в страхе подняла на меня глаза.

— Ох, госпожа, что это?

Я пожала плечами и выглянула из окна. Решетку ворот как раз торопливо с лязгом опускали; стражники, конюхи и грумы с криками метались по двору. Среди них я заметила сэра Генри; он спокойно и уверенно шел к сторожевой башне, возвышавшейся над воротами замка.

— Я иду вниз, — сообщила я няньке.

— И я с тобой! И я! — пронзительно завопил маленький Генри. — Только мне нужно взять мой меч.

— Меч тебе пока не понадобится, — возразила я, — но пойти со мной я разрешаю, если ты дашь слово, что ни на шаг не отойдешь от меня.

— А можно мне тоже с маленьким графом, госпожа? Ну пожалуйста! — стала просить нянька.

Она явно считала, что я не сумею справиться с мальчиком и он непременно от меня удерет; я даже покраснела от досады, но все же кивнула ей, и мы втроем помчались по каменной лестнице в башню. Мой муж и капитан стражи были уже там; они осматривали крепостную стену, возле которой вился на ветру флаг Уильяма Херберта, а вдоль дороги, ведущей в замок, растянулось его небольшое войско.

— Храни нас Бог, — прошептала я.

Маленький Генри, схватив няньку за руку, потащил ее в дальний угол, откуда было хорошо видно, как внизу поднимают мост над оборонительным рвом.

Заметив испуг на моем лице, мой муж улыбнулся и мягко произнес:

— Вряд ли нам грозит какая-то опасность. Нет сомнений, что Херберт просто получил в дар и этот замок, и, возможно, титул графа. Так что он собирается лишь потребовать то, что причитается ему по праву. А мы для него просто неожиданные гости.

— И что же нам делать?

— Мы передадим ему замок.

— Передадим замок? — Меня настолько потрясли предательские намерения супруга, что я так и уставилась на него с открытым ртом. — Просто возьмем и вручим ему ключи от замка Джаспера? Просто откроем двери и пригласим пообедать?

— Скорее, это он пригласит нас. Если пожелает, — поправил меня муж. — Если, конечно, я и сам не ошибся и этот замок теперь действительно принадлежит ему.

— Неужели ты собираешься просто впустить его?

— Естественно. Именно это я и собираюсь сделать. Если король Эдуард подарил Пембрук Уильяму Херберту, а также доверил ему управление Уэльсом, то мы обязаны вести себя как законопослушные граждане и добровольно передать Херберту то, что ему уже и так принадлежит. Кесарю кесарево, как говорится.

— Этот замок принадлежит нам, Тюдорам! — гневно воскликнула я. — Джасперу Тюдору, а в его отсутствие мне и Генри. Это дом моего сына! Это мой замок!

Супруг лишь покачал седой головой.

— Нет, моя дорогая. Ты забываешь, что на троне новый король, который наверняка будет раздавать и новые поместья, и новые жалованья, и новые должности. Ланкастеру больше не принадлежат ни трон, ни Уэльс, ни даже замок Пембрук. И хоть этот замок действительно был когда-то твоим домом, Йорк все равно подарит его тому, кто успел доказать ему свою преданность. Прежде я считал, что новым хозяином Уэльса будет, возможно, Уильям Гастингс или Уорик, но, как мы видим, повезло Уильяму Херберту. — Сэр Генри взглянул с крепостной стены вниз и добавил: — Они уже почти у ворот.

— Джаспер организовал бы оборону! — продолжала я возмущаться. — Он сражался бы и защищал свою собственность. Да он скорее умер бы, чем собственными руками отдал свой замок такому, как этот Херберт! Уж он-то не сдался бы, подобно трусливой женщине. Херберт — предатель, и я ни за что не впущу его в замок Джаспера!

Улыбка исчезла с лица моего мужа, и он серьезно на меня посмотрел.

— Маргарита, тебе известно, как поступил Джаспер, какой выбор он сделал. Когда стало ясно, что битва проиграна, он бросил и свой замок, и твоего сына, и тебя. Он оставил тебя и ни разу не обернулся. Он предостерег тебя, что не любит долгих прощаний, и скрылся в далеких странах, спасая свою жизнь. Однако он сам сообщил мне, что ждет, когда появится Херберт и предъявит свои права на Пембрук; он сам выразил надежду, что мы уступим ему. Он сам признался, что был бы очень благодарен нам, если б мы еще немного задержались и передали замок Херберту, предварительно убедившись, что здешним слугам ничего не грозит. Пойми, любая осада или оборона приведут лишь к напрасной гибели людей. А если мы попытаемся оказать сопротивление, то лучше уж сразу спрятаться за границей, как это сделал Джаспер. Битва за трон проиграна. Окончательно проиграна еще при Таутоне. И Джаспер сразу все понял, потому и бежал.

— Он не бежал! — с пылом возразила я.

— Но ведь его сейчас здесь нет, не правда ли? — Сэр Генри наклонился над парапетом и крикнул: — Приветствую вас, сэр Уильям!

Огромный мужчина во главе вооруженного отряда натянул поводья и, качнув штандартом в знак приветствия, проревел:

— Да, я сэр Уильям, лорд Херберт. С кем имею честь говорить? Уж не вы ли это, сэр Генри Стаффорд?

— Да, это я. А рядом моя жена леди Маргарита и ее сын граф Ричмонд.

— А где же Джаспер Тюдор? Где этот предатель, где бывший граф Пембрук?

Сын дернул меня за руку, и я, наклонившись к нему, услышала его шепот:

— Мой дядя по-прежнему граф Пембрук, правда? Почему этот плохой дядька сказал «бывший граф»?

— Это неправильно, и мы так никогда не будем называть Джаспера, — пообещала я сыну. — В наших молитвах он всегда будет графом Пембруком. Одни лишь Йорки думают иначе. Они все лжецы.

— Джаспера Тюдора здесь нет, он давно уехал, — ответил сэр Генри. — Даю вам слово чести. Его нет ни в замке, ни поблизости.

— Король Эдуард, храни его Господь, пожаловал мне этот замок и управление Уэльсом! — сердито заявил Херберт. — Так может, вы все-таки откроете ворота и впустите меня в мой замок?

— Конечно, сэр Уильям, — весело отозвался сэр Генри и кивнул капитану стражи. — Ворота сейчас откроют.

Два человека со всех ног кинулись к воротам, и я, не веря собственным глазам, увидела, как поднимают решетку и опускают надо рвом мост. Флаг Тюдоров со своим знаменитым красным драконом, точно трус, скользнул с флагштока вниз и моментально исчез, будто никогда и не вился над замком Пембрук.

Уильям Херберт, отсалютовав стражникам в воротах, с радостным и самодовольным видом въехал во двор отныне принадлежавшего ему замка и спешился у моего сажального камня, словно камень только и делал все эти годы, что ждал его!

Но миновала не одна темная холодная зима, а почти десять зим, прежде чем Господь освободил меня и мой дом от тяжкого унижения, от ощущения ссылки в родной стране. Девять долгих лет я прожила с мужем, не имея с ним ничего общего, кроме нашего нового дома в Уокинге. Да, у нас был общий дом, общие земли и даже общие интересы, однако я чувствовала себя одинокой и безумно скучала по сыну, который воспитывался в семье моего врага; к тому же я должна была притворяться, что Херберт — не враг мне, а друг. Мы со Стаффордом так и не сумели зачать ребенка; винить в этом следовало, по-моему, тех повитух, что принимали у меня первые роды; ничего не поделаешь, мне приходилось терпеть великодушие мужа, делавшего вид, что он смирился с моей неспособностью подарить ему наследника, и никогда меня не упрекавшего. Мы оба были вынуждены полностью подчиниться Йоркам, которые носили королевскую мантию из горностая так, словно в ней родились. Еще в первые годы своего правления наш молодой король Эдуард женился на одной незнатной особе, не имевшей в обществе никакого веса; большинство людей были уверены, что эта Елизавета Вудвилл просто околдовала его, прибегнув к помощи своей матери Жакетты Риверс, настоящей ведьмы и близкой подруги королевы Маргариты Анжуйской. Впрочем, теперь эта Жакетта переметнулась на сторону Йорка и стала поистине править при дворе своего зятя. А ее дочь, эта алчная сирена Елизавета, называвшая себя королевой Англии, умудрилась поймать в свои сети даже племянника моего мужа, малолетнего герцога Генри Стаффорда. Отняв у нас мальчика, хотя мой супруг был его родным дядей и последним его близким родственником, оставшимся в живых, она обвенчала его со своей сестрицей Екатериной Вудвилл, которая по происхождению и воспитанию годилась в лучшем случае пасти кур в Нортгемптоне. И теперь эта девица Вудвилл стала новой герцогиней и главой семейства Стаффорд. Мой муж, правда, и не думал протестовать против подобного похищения юного Генри, утверждая, что таков наш новый мир и необходимо привыкать к его законам. Но я привыкать не желала. И не могла. И знала, что никогда не привыкну.

Раз в год я навещала сына, живущего в показной роскоши дома Хербертов. Я видела, как он растет и мужает; видела, что он чувствует себя своим среди этих предателей-йоркистов. Я замечала, что Анна Девере, жена Черного Херберта, искренне любит моего мальчика, а Уильям, сын Херберта, и вовсе является его лучшим другом, они вместе играют и занимаются различными науками и искусствами. Также я замечала, что мой сын весьма нежен с Мод, дочерью Хербертов, которую они — конечно, не намекая на это и словом — явно прочили ему в жены.

Каждый год я честно исполняла свой долг: ездила к сыну и подолгу разговаривала с ним о его любимом дяде Джаспере, по-прежнему находившемся в ссылке, и о его кузене короле Генрихе, которого Эдуард Йорк заключил в лондонский Тауэр.[24] Мальчик слушал меня внимательно, его карие глаза улыбались и были покорны. Казалось, он готов слушать меня сколь угодно долго, всегда очень спокойный и обходительный, никогда со мной не споривший и никогда не задававший никаких вопросов. Поэтому-то я и не была уверена, действительно ли он понимает смысл моих страстных, искренних проповедей, но без конца повторяла следующее: он должен блюсти себя и терпеливо ждать, твердо зная, что ему, пока еще мальчику, в будущем надлежит стать избранником Божьим, что мы с ним наследники дома Бофоров и дома Ланкастеров, что я чуть не умерла, давая ему жизнь, что нас обоих спас Господь во имя великой цели, что он родился не для того, чтобы радоваться любви таких, как Уильям Херберт. И разумеется, мне совершенно не хотелось получить в невестки такую девицу, как Мод Херберт.

Я твердила сыну, что ему надо вести себя в семье Херберт как шпиону в стане врагов. Ему надлежит быть в высшей степени вежливым и учтивым, но в душе стремиться к отмщению. Он должен преклонять пред ними колено, мечтая, однако, пойти против них с мечом. Но он вовсе не желал идти против них. Да и не мог желать. Все-таки он был еще слишком мал и жил в их семье как ребенок, сердце которого открыто всему миру; сначала ему исполнилось пять лет, затем шесть, семь… До тринадцати лет он находился под их опекой и успел стать юношей, все это время окруженный их, а не моей заботой. В какой-то степени именно они создали его. Он действительно стал для них сыном. Причем любимым. А моим сыном он никогда себя не ощущал, да и я никогда не была ему настоящей матерью — именно этого я не могла простить тем, кто нас разлучил.

Почти девять лет я нашептывала Генри на ушко ядовитые слова, стараясь подорвать авторитет его опекуна, которому он полностью доверял, и жены Херберта Анны Девере, которую он любил всем сердцем. Я видела, как он расцветает благодаря их стараниям, как он умнеет благодаря их наставничеству. Они нанимали для него лучших мастеров фехтовального искусства, лучших преподавателей французского языка, математики и риторики. Они ничего для него не жалели и не только старались дать ему знания по тем или иным наукам или искусствам, но и ненавязчиво направляли на путь истинный, пробуждая в его душе желание стать умнее и образованнее. В семье Херберт мой сын получил такое же воспитание, как и их собственные сыновья, а с их старшим мальчиком он вместе учился и очень дружил. Нет, у меня не было причин жаловаться на них. И все же я с трудом душила в сердце безмолвный вопль гнева и возмущения, никогда, впрочем, не позволяя ему вырваться на волю. Ведь это все-таки мой сын, наследник английского трона, прямой потомок рода Ланкастеров! Отчего же, скажите на милость, он живет не со мной, а в доме отъявленных йоркистов, да еще и чувствует себя там совершенно счастливым?

Ответ на этот вопрос был мне ясен. И я прекрасно понимала, почему его отдали именно в этот дом: из моего сына тоже выращивали верного йоркиста. Мне было хорошо известно, как ему нравится роскошь и удобства замка Раглан; я не сомневалась, да что там, я могла бы поклясться, что все это он, безусловно, предпочтет святой простоте нашего с сэром Генри нового дома в Уокинге — если бы, конечно, ему хоть раз разрешили нас навестить. Моего сына согревала нежная, но не слишком навязчивая набожность Анны Девере, а мои жесткие требования — например, обязательно вызубрить все необходимые дневные молитвы — казались ему чрезмерными, и я прекрасно знала об этом. Он искренне восхищался решительностью и мужеством Уильяма Херберта, хотя по-прежнему любил Джаспера и регулярно писал ему. И все же в своих посланиях он по-детски хвастался и восхвалял своего опекуна, которого считал образцом благородного рыцаря и добропорядочного землевладельца, но который при этом был старинным недругом его любимого дяди.

А для меня хуже всего было то, что в глазах сына я выгляжу женщиной, неспособной примириться с поражением; да, он был именно такого мнения обо мне. Он не сомневался: раз я помню, как свергли моего короля, раз в одной из этих войн я потеряла своего первого мужа и отца своего единственного сына, а брату моего мужа пришлось бежать из страны, значит, все эти беды и разочарования заставили меня окунуться в религию. Он полагал, что я, как и любая другая женщина, ищу утешения у Бога, потерпев крах собственной жизни, и мне никак не удавалось убедить его, что в моей любви к Богу как раз и заключена моя сила и моя будущая слава. У меня не получалось доказать ему, что нам еще рано сдаваться, что я не считаю себя поверженной, что даже сейчас уверена: долго Эдуард Йорк на престоле не засидится, мы снова одержим победу и вернем себе трон. Но сколько я ни объясняла это сыну, сколько ни повторяла все снова и снова, я ни разу не получила доказательств того, что мои слова достигли цели; и его растерянная улыбка, а также то, как покорно он склонял передо мною голову, еле слышно произнося: «Да, госпожа матушка, наверное, вы правы», свидетельствовали столь же явно, как если бы он это озвучил: на самом деле он думает, что я заблуждаюсь и что мои речи совершенно неуместны.

Да, именно я родила его на свет, но провела рядом с ним лишь год, самый первый год его жизни. С тех пор мы встречались пару раз в год, редко чаще, и я напрасно тратила время, отведенное мне на общение с ним, пытаясь заставить его быть верным делу, проигранному почти десять лет назад. Ничего удивительного, что он отнюдь не льнул ко мне. И, становясь взрослым, должно быть, находил мои устремления все более безнадежными и глупыми.

Но я не в силах была измениться. Видит Бог, если б я только могла как-то примириться со своей судьбой, с обществом человека, который был всего лишь посредственностью, со страной, где правят король-узурпатор и королева, которая, на мой взгляд, во всех отношениях ниже меня; если б я обращалась к Господу нашему лишь раз в день в вечерних молитвах, я бы действительно постаралась утешиться тем, что имею, и жить как все. Но меня не устраивала реальность. Мне хотелось иметь супруга, не только обладающего мужеством и решительностью, но и способного играть значительную роль в государственных делах. Мне хотелось, чтобы моей страной руководил законный монарх, и об этом я молила Бога по пять раз на дню. Такой уж я уродилась и пойти против себя не могла.

Уильям Херберт был, разумеется, во всех отношениях человеком короля Эдуарда. И в его семье мой сын, мой родной сын, этот цветок дома Ланкастеров, учился говорить об узурпаторе с почтением и восхищаться так называемой неотразимой красотой его жены, этой низкородной Елизаветы Вудвилл, брак с которой был заключен так поспешно и тайно.[25] Мало того, моего сына учили просить Господа даровать проклятому дому Йорков наследника! Королева Елизавета была плодовита, как подзаборная кошка, каждый год рожала и рожала, но пока только девчонок. Судя по всему, она сама была в этом виновата. Недаром ходили слухи, что она женила на себе Эдуарда с помощью колдовства. Всем было известно, что многие женщины в ее роду баловались магией, и теперь она оказалась способна производить на свет лишь новых маленьких ведьмочек, которые годились разве что для костра; а вот подарить королю принца никак не получалось, тут ее магические способности ни капли ей не помогали.

Вполне возможно, что, если бы им несколько раньше удалось зачать и произвести на свет наследника престола, наша история развивалась бы иначе; однако наследника они так и не произвели, а свойственная всем Йоркам способность к предательству медленно, но верно разрушала изнутри их необычайно разросшийся дом. Знаменитый советчик и наставник Эдуарда граф Уорик переметнулся в стан врага, хотя сам же некогда помог этому мальчишке взобраться на трон, а брат Эдуарда Георг, герцог Кларенс, объединился с Уориком и стал плести интриги против короля, которому присягал на верность.

Зависть — фамильное проклятие Йорков — отравила ту второсортную кровь, что текла в жилах Георга Кларенса. И он, чувствуя, что Уорик все больше отдаляется от его старшего брата Эдуарда, старался сам поближе подползти к этому «делателю королей», мечтая о его благосклонности и такой же «услуге». Уорик в свою очередь тоже размышлял о том, что подобный трюк можно бы и повторить, попросту заменив на престоле одного брата другим. Для начала Уорик вполне успешно женил Георга на своей дочери Изабелле, а затем, подобно змею в садах Эдема, принялся с легкостью искушать своего зятя, призывая перестать поддерживать брата и крепко задуматься о том, чтобы самому узурпировать трон узурпатора. В итоге им даже удалось схватить короля Эдуарда, точно тот был короной на вершине майского шеста, и некоторое время продержать его в плену.[26] Вот тогда я решила, что путь для меня открыт.

Мне было известно, что честолюбие и неверность свойственны всем Йоркам с колыбели. Разлад внутри этого семейства был мне только на пользу, и в упомянутом выше хитросплетении заговоров я преследовала свою собственную цель. Ведь Йорки отняли у меня все, даже титул моего сына, титул графа Ричмонда, который присвоил себе Георг Кларенс. Через нашего общего духовника я передала Георгу письмо, где обещала ему свою дружбу и содействие, если он вернет моему сыну титул, и особо подчеркнула: мой дом окажет ему помощь только в том случае, если я дам соответствующее распоряжение. Впрочем, он и сам прекрасно знал — тут мне не было нужды хвастаться, — сколько людей может в любой момент оказаться у меня под началом. Так что я была вполне откровенна: если он готов вернуть моему сыну титул графа Ричмонда, то может прямо называть свою цену, и я непременно поддержу его в борьбе против Эдуарда.

Все это я сделала, конечно, втайне от своего мужа, и, думаю, не напрасно, поскольку вскоре стало ясно — особенно когда Эдуарду удалось сбежать от этих предателей, своего бывшего друга и своего брата, и с триумфом вернуться в Лондон, — что королевскую благосклонность мы утратили. Обещанный королем титул графа Уилтшира мой муж так и не получил; этим титулом Эдуард наградил своего младшего брата Джона за верность — намой взгляд, показную. Создавалось ощущение, что при этом правителе нам уже не подняться. Нас терпели, но без всякого к нам расположения. Это было несправедливо, однако кто же решится оспаривать королевскую волю, так что моему мужу, видимо, до конца своих дней суждено было оставаться лишь «сэром». Он и мне не мог дать никакого титула, кроме «леди». Я понимала: мне никогда не стать графиней. И хотя сэр Генри ни словом не упрекнул меня, по его поведению я догадывалась: он кое-что знает о моих суетных намерениях и, в частности, о том, что я предложила дружбу Георгу Кларенсу. Я чувствовала, что супруг молча обвиняет меня в неверности — и ему самому, и королю Эдуарду. И, если честно, он был совершенно прав в отношении меня.

Но вскоре — кто мог бы предсказать такое? — все опять переменилось. Королева Маргарита, наша драгоценная Маргарита Анжуйская, в полном отчаянии скрывшаяся во Франции, исчерпала почти все свои ресурсы и, не имея собственной армии и пребывая в полной растерянности, согласилась заключить союз с этим змеем Уориком, своим старинным недругом и в недавнем прошлом злейшим врагом всех Ланкастеров. Но что еще более поразительно, она позволила своему единственному сыну и наследнику Эдуарду, принцу Уэльскому, жениться на младшей дочери Уорика Анне. Устроив это брак, родители молодоженов моментально договорились о совместном вторжении в Англию, намереваясь, очевидно, устроить своим детям кровавую баню по случаю медового месяца, а затем попытаться возвести их, сына Ланкастера и дочь Уорика, на английский престол.

Итак, с неизбежностью заката солнца близился конец правления Йорка. Граф Уорик и герцог Георг Кларенс, высадившись на английский берег, двинулись на север. Уильям Херберт тут же созвал своих вассалов и поспешил на помощь королю, но встретиться с армией Эдуарда не успел: близ Банбери, на Эджкот-хилл, он заметил вражеское войско, и ему стало ясно, что бой неизбежен. К сожалению, в тот день его сопровождал мой сын — никогда не прощу этого Херберту, хотя он всего лишь исполнял свой долг. Как и подобает благородному лорду, он взял с собой подопечного, чтобы дать юноше почувствовать вкус войны и насилия, дать ему урок настоящей битвы; все это вполне соответствовало традиции, но ведь то был мой сын, мой драгоценный сын, мой единственный сын! Мало того — мне невыносимо даже вспоминать об этом, но это чистая правда, — в тот день мой сын впервые надел воинские доспехи, впервые взял в руки копье. А потом… вскочил на коня и отправился сражаться за Йорка. Да, мой сын сражался за нашего врага Йорка, бок о бок с моим заклятым врагом Хербертом!

Все, впрочем, завершилось очень быстро, как бывает всегда, если во время схватки осуществляется воля Божья. Уорик и Георг выиграли бой благодаря численному превосходству, и Уорик сполна насладился властью, беря в плен всех подряд, в том числе и самого Уильяма Херберта. Собственно, Уорик и без того уже был запятнан кровью, и без того прослыл флюгером, так что очередное совершенное им преступление никого не удивило. Он приказал обезглавить Уильяма Херберта прямо на поле брани, и, вполне возможно, мой сын собственными глазами видел, как убивают его опекуна.

Меня, впрочем, гибель Херберта даже обрадовала. Я ничуть не сожалела о нем. Он не только отнял у меня сына, но и воспитал его так, что Генри полюбил его, как родного отца. Во всяком случае, Херберт явно был ему гораздо дороже меня. И я понимала: этого я тоже никогда не прощу! Так что, повторяю, я была даже рада, что он умер.

— Нам надо забрать Генри к себе, — сказала я мужу, когда новость о гибели Херберта достигла наконец наших ушей, правда в виде различных сплетен и слухов. — Бог знает где сейчас мой мальчик. Если у графа Уорика, то безопасность ему наверняка обеспечена. С другой стороны, если бы он был там, Уорик, конечно же, известил бы нас, верно? А что, если Генри вынужден скрываться? Или ранен? Или…

Голос у меня сорвался. Этого выговорить я просто не смогла, хотя мне показалось, что страшное слово все же прозвучало — беззвучно, но так ясно, будто было начертано в воздухе.

— Ничего, вскоре все будет известно, — попытался успокоить меня муж. — Не волнуйся, если бы Генри погиб или был ранен, нам бы немедленно сообщили. Ведь о гибели Херберта мы услышали очень быстро.

— Нам надо забрать Генри, — настаивала я.

— Хорошо, я съезжу за ним, — согласился супруг. — Но тебя на этот раз с собой не возьму: слишком много на дорогах вооруженных людей; одни бегут с полей сражений, другие просто ищут наживу. Этот Уорик вновь принес в Англию тревогу, опасность и беспорядки, и теперь один Бог ведает, когда все это закончится. Тебе, дорогая, придется посидеть дома. Мало того, я еще и дополнительную охрану здесь оставлю на тот случай, если вдруг поблизости объявится какая-нибудь банда.

— Но мой сын…

— Херберт наверняка объяснил мальчику, как вести себя, если битва завершится не в их пользу. И наверняка велел кому-нибудь позаботиться о Генри в случае чего. Так что я поскачу прямиком к леди Херберт и постараюсь все выяснить, а уж затем, если будет нужно, отправлюсь в Эджкот. Не тревожься, Маргарита, я непременно отыщу твоего сына.

— Да, отыщи его и поскорее привези сюда!

Сэр Генри помолчал, явно колеблясь, потом все же продолжил:

— Не уверен, что мы сможем поселить его здесь. Все будет зависеть от того, кого назначат его новым опекуном. Мы не можем просто так забрать мальчика себе.

— Но раз Йорк потерпел поражение, кто теперь будет это решать?

— Ланкастер, я полагаю, — улыбнулся муж. — Вспомни, победа теперь на вашей стороне. Теперь всем на свете будет распоряжаться твой дом. И Уорик, я думаю, с той же легкостью вернет Генриха на трон, с какой некогда его оттуда скинул; потом, пожалуй, именно Уорик и станет править страной, пока принц Эдуард не достигнет совершеннолетия. А может, и дольше.

— Значит, победа теперь на нашей стороне? — неуверенно уточнила я.

Мой сын пропал, его опекун был казнен, так что ощущения победы у меня не было, скорее — ощущение усилившейся опасности.

— Ну да, — подтвердил муж, однако и в его голосе не чувствовалось радости. — Так или иначе, выиграл Ланкастер, то есть, очевидно, и мы тоже.

Ранним утром, когда мой осторожный муж уже собирался выехать из дома, мы получили письмо, и я узнала каракули Джаспера.

Все, что происходило дальше, казалось мне сном, таким же светлым и ярким, какие бывали у меня в детстве, когда я до исступления молилась, мечтая о видении Господа или Богоматери. Мы плыли на барке Стаффорда вниз по Темзе; гребцы равномерно вздымали весла под негромкий рокот барабана; мой сын, стоя на носу судна, во все глаза смотрел, как толпы людей на берегу приветствуют наш развевающийся на ветру штандарт. Люди старались получше разглядеть моего сына, понимая, что именно он — следующий законный наследник престола. Мы миновали Вестминстер; видя окна его нижних этажей, находившиеся почти на уровне воды, я думала о том, что где-то там, в жалком убежище, прячется от своих врагов бывшая королева Англии Елизавета Вудвилл, знаменитая красавица и жена Эдуарда Йорка, и гадает, встретится ли она когда-нибудь со своим мужем. У нее отняли трон и власть, она одинока и не знает, доведется ли ей обнять супруга. Жестокая фортуна бросила ее вниз, зато меня снова подняла. А что, если сейчас Елизавета наблюдает в одно из этих темных маленьких окошек, как мимо проплывает судно с моим штандартом? Я даже вздрогнула при мысли об этом, словно почувствовав на себе ее взгляд, взгляд злой колдуньи, и, пожав плечами, постаралась стряхнуть с себя эти безосновательные страхи. Я — дочерь Божья, Его избранница, я принадлежу к дому, который Он благословил, так что Елизавета Вудвилл может оставаться в своем убежище, пока не сгниет! Мне безразличны и ее судьба, и судьбы ее красавиц дочерей!

Мой сын Генри, по-прежнему стоявший на носу судна, обернулся ко мне с застенчивой улыбкой.

— Помаши людям рукой, — предложила я. — Им будет приятно, что наша семья сумела вернуть себе и честь, и славу, и былую власть. Покажи им, что и тебе нравятся их радостные приветствия.

Слабо махнув рукой, он тут же смущенно отступил назад, под навес, над которым развевалось знамя Стаффорда, расшитое алыми розами Ланкастеров, и, потупившись, сказал:

— Госпожа матушка, ты всегда и во всем была права, но я не понимал этого и должен теперь просить у тебя прощения.

Сердце мое забилось так сильно, что я невольно прижала руку к груди.

— И в чем же это во всем я была права?

— В том, что мы — члены великой семьи, а король Генрих — наш истинный король. Раньше я совершенно не понимал этого. Ты много раз говорила об этом, госпожа матушка, но я отказывался понимать. Зато теперь понимаю.

— Господь никогда не оставлял меня, — искренне призналась я, — неизменно руководил моими помыслами и поступками, а я всего лишь следовала Его мудрым советам. Но ответь, хочешь ли ты, чтобы впредь тобой руководила именно я?

И мой мальчик низко мне поклонился и торжественно воскликнул:

— Да, моя госпожа! Я горд и счастлив быть не только твоим сыном, но и твоим верным вассалом!

Я даже слегка отвернулась, скрывая от него, каким победоносным восторгом вспыхнуло мое лицо. Если королю Генриху удалось отвоевать Англию, то мне удалось отвоевать собственного сына. Ему всего тринадцать лет, но он уже принес мне присягу верности. Теперь он навечно мой! Невольные слезы навернулись мне на глаза, и я тихо промолвила:

— Я принимаю твою присягу.

Вскоре наш барк ткнулся носом в причал, матросы спустили сходни, и мой сын Генри продемонстрировал, какого учтивого кавалера сделал из него Херберт: он галантно подал мне руку и помог сойти на берег. Мы шли через сад, и мне казалось, что все вокруг улыбаются от радости, что вместе с нами ликует вся страна, что люди наконец-то взялись за ум, что теперь каждый вновь окажется на своем месте. И вот — наконец-то! — мы снова увидели нашего короля. Он восседал на высоком троне, бледное лицо его так и светилось от счастья, хотя я с трудом узнала в этом изможденном человеке прежнего Генриха, ведь он пять лет провел в заточении в Тауэре. Над королем распростерлось знамя Ланкастеров, расшитое красными розами; вокруг находились его придворные — все было в точности так, как в моем детстве, когда мать впервые привезла меня ко двору. И мне казалось, что я снова стала ребенком, что ко мне вновь вернулись мои детские восторги, что мы сумеем все начать заново.

А рядом со мной стоял мой сын, уже почти юноша, широкоплечий, красивый, с густой гривой каштановых волос, подстриженных по плечи; по-моему, за последние дни он успел еще больше вырасти. В эти минуты он был очень хорош собой, прекрасный сын прекрасной семьи. И с ним опять был его любимый дядя Джаспер. Нас полностью восстановили в правах, Джаспер снова стал графом Пембруком, а моего сына наконец-то поручили моим заботам. И я надеялась, что Англия вновь приходит в себя вместе со своим королем, очнувшимся от долгого сна.

— Ну как тебе? — тихонько спросила я, наклоняясь к сыну. — Теперь ты понимаешь? Я всегда свято верила в моего короля, моего кузена, и вот он вновь восседает на троне! Господь ни на миг не оставлял меня, я всегда чувствовала себя Его избранницей; не оставит Он и тебя. Я знала, что правление Йорка будет недолгим, знала, что все мы вновь займем в обществе подобающее нам место.

Посмотрев поверх плеча Генри, я заметила, как король кивнул Джасперу, явно подавая сигнал, что настала очередь моего сына.

— Ступай, — подтолкнула я своего мальчика. — Король желает видеть тебя, своего кузена.

Генри вздрогнул, но тут же с достоинством развернул плечи и направился к королевскому трону, держась с истинным благородством и спокойной уверенностью. Я не удержалась и шепнула мужу:

— Ты только взгляни, как он идет.

— Ну да, не хромает и ставит обе ноги, как полагается, одну за другой, — сухо и насмешливо произнес муж. — Вот уж действительно чудо.

— Он держится как настоящий аристократ, как принц, — поправила я его и даже чуть подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Значит, это и есть мой кузен, юный Генри Тюдор? — обратился король к Джасперу.

Тот кивнул и пояснил:

— Да, это сын моего покойного брата Эдмунда. Его мать вторично вышла замуж, теперь она — леди Маргарита Стаффорд.

Затем Генри опустился перед королем на колени, и тот, наклонившись, благословляющим жестом коснулся его каштановых кудрей.

— Ну вот, — сказала я мужу, — теперь, надеюсь, моему сыну благоволит сам король. Мне кажется, он понимает, что у моего мальчика великое будущее, что он особенный. Король наш не зря считается святым; он имеет способность предвидеть и чувствует в моем Генри Божью благодать, как чувствую я.

С сэром Генри я, разумеется, не обсуждала свои мысли; он и без того был чрезвычайно мрачен в те темные ветреные дни января и февраля; порой мне даже казалось, что он печалится по поводу вынужденной ссылки короля Эдуарда. Однажды вечером за обедом я не выдержала и спросила, уж не болен ли он.

— Нет, — ответил супруг, — просто испытываю сильную тревогу.

— Неужели наш Генри в опасности? — тут же всполошилась я.

Но муж с усталой улыбкой заверил меня, что моему сыну ничто не угрожает.

— Я первым делом сообщил бы тебе, если б получил от Джаспера дурные вести. Нет, они оба сейчас в Пембруке, и мы, пожалуй, могли бы навестить их, как только завершатся эти бесконечные дожди и дороги немного просохнут. Если, конечно, не возникнет еще каких-нибудь неприятностей.

— Неприятностей? — эхом откликнулась я.

Муж оглянулся на виночерпия у себя за спиной, обвел глазами просторный зал, полный слуг и вассалов, и, понимая, что они могут прислушиваться к нашей беседе, тихо произнес:

— Обсудим это чуть позже.

Я едва дождалась момента, когда мы наконец остались наедине у меня в спальне. Мой супруг, приказав подать нам горячего вина, сдобренного специями, отпустил слуг и уселся у камина. И я, внимательно посмотрев на него, подумала, что сегодня вечером он, пожалуй, выглядит куда более старым и усталым, чем на свои сорок пять. Я понимала, что сейчас он как раз в таком возрасте, когда мужчина способен из любого пустяка сделать массу нелепых выводов. Но ведь если мой сын Генри здоров и на троне по-прежнему король Генрих, то о чем же нам беспокоиться? Каких еще неприятностей ждать?

— Мне, право, очень жаль, что ты так сильно встревожен, — начала я. — Прошу, расскажи мне: в чем дело? Может, вместе мы придем к выводу, что это и яйца выеденного не стоит?

— Я получил письмо от одного человека, который по-прежнему верен Йорку и считает, что я тоже верен ему, — с мрачным видом промолвил сэр Генри. — Это вызов.

— Вызов? — не сразу сообразила я, решив сначала, что он имеет в виду вызов в суд. И только потом до меня дошло: Йорк опять собирает армию и призывает своих прежних сторонников. — Господи помилуй! Неужели затевается очередной мятеж?

Сэр Генри кивнул.

— Значит, Йорк снова плетет заговор и обратился к тебе за помощью? — уточнила я.

— Да.

Мой муж тяжко вздохнул, а я, на мгновение совершенно позабыв о страхе и опасности, с трудом подавила желание рассмеяться. Тот, кто прислал ему письмо с подобным предложением, вряд ли достаточно хорошо его знает, раз так уверен, что он как верный йоркист незамедлительно подчинится первому же распоряжению Йорка, снова соберет своих солдат и с готовностью отправится за него сражаться. Мой супруг никогда не отличался воинственностью и был из числа самых что ни на есть ленивых вояк. На мой взгляд, в нем и в помине не было ничего героического.

— Эдуард планирует вторжение и твердо намерен вернуть свое королевство, — продолжал муж. — Значит, опять начнутся эти бесконечные баталии.

Теперь тревога охватила и меня. Вцепившись в подлокотники кресла, я сердито бросила:

— Это вовсе не его королевство!

Муж только плечами пожал.

— Чье бы оно ни было, Эдуард намерен за него побороться.

— Ох, нет! — вырвалось у меня. — Неужели снова война? Неужели он рассчитывает на победу? Генрих только что вновь утвердился на троне… Всего каких-то месяцев пять назад, верно?

— Мой друг, который просил меня поддержать Эдуарда, сообщил и еще кое-что. Это весьма важные сведения — ведь он не только человек, преданный Эдуарду, он еще и друг его брата Георга, герцога Кларенса.

Я напряженно ждала от мужа дальнейших подробностей. Я прекрасно понимала: Георгу Кларенсу ничего не стоит в очередной раз переметнуться на сторону победителя. Однако сейчас он, пожалуй, слишком многое поставил на кон: превратился во врага собственному брату и в марионетку Уорика, женившись на его дочери. Но самое главное, он числился вторым среди наследников престола после принца Уэльского. Не говоря о том, что Георг был ключевой фигурой королевского двора, любимым кузеном короля Генриха. Нет, рассуждала я, герцог Кларенс сжег свои корабли и теперь, порвав с братом, вряд ли сможет вернуться назад. Да Эдуард его и не примет.

— И что же Георг Кларенс? — осведомилась я.

— А Георг Кларенс хочет вновь под крыло старшего брата, — ответил мой муж. — Таким образом, трое сыновей Ричарда Йорка опять объединятся.

— Ты обязан немедленно доложить об этом королю! И Джасперу тоже, — потребовала я. — Они должны знать; они должны быть готовы!

— Я уже отослал письма и в Уэльс, и в королевский дворец, — кивнул муж. — Но вряд ли я поведал им нечто такое, о чем они не слышали. Всем известно, что Эдуард собрал во Фландрии армию и вооружает ее, дабы вскоре снова явиться сюда и потребовать назад свой трон. А Генрих… Не уверен, что ему сейчас есть хоть какое-то дело до всего этого. Полагаю, кроме собственной души, его в настоящее время ничего не интересует. Если честно, он, по-моему, был бы даже рад передать Эдуарду трон и удалиться в монастырь, где с полным удовольствием целые дни проводил бы в молитвах.

— Но ведь сам Господь призвал его на царство! — возразила я.

— В таком случае Господу придется как-то помочь ему, — пожал плечами сэр Генри. — Впрочем, королю мало будет одной лишь Божьей помощи; его надо поддерживать со всех сторон, если он действительно хочет оказать сопротивление Эдуарду.

Эдуард прислал из Лондона призыв собираться под знамена Йорков, и мой муж во главе своего войска отправился туда поддержать своего нового господина. Он так торопился в путь, что половина его людей оказалась неэкипированной, и он велел старшему конюху проследить, чтобы острое дреколье и только что выкованные мечи погрузили на повозки и отправили вдогонку ушедшему войску.

Я спустилась на конюшенный двор, собираясь присутствовать при построении. Многие из этих людей, участвуя в бесконечных междоусобицах, уже воевали и во Франции, и в Англии. Это было поколение, привыкшее к битвам, привыкшее к опасности и слишком хорошо знакомое с жестокостью. На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль: «Вот почему мой муж так стремится к миру!» Но затем я опять вспомнила, что он решил поддержать не того короля, и мой гнев разгорелся с новой силой.

Сэр Генри вышел из дома в своих лучших сапогах и в том самом теплом дорожном плаще, который отдал мне, когда мы ездили на свидание с моим сыном. Тогда я была безмерно благодарна ему за доброту и внимание, но с тех пор он так сильно меня разочаровал, что теперь при его появлении мое лицо застыло как камень, и я лишь холодно взглянула на него, хотя прекрасно видела, с какой собачьей преданностью он на меня смотрит.

— Ты, конечно, простишь меня, если, когда мы победим, я привезу домой твоего мальчика? — с надеждой спросил муж.

— Вы с ним будете по разные стороны баррикад, — ледяным тоном возразила я. — Ты будешь бороться за одного короля, а мой сын и мой деверь — за другого. Или, по-твоему, я должна выразить надежду, что моего деверя Джаспера убьют в бою? Ведь только в этом случае моему сыну потребуется новый опекун. Нет, я отказываюсь на это надеяться.

Муж вздохнул.

— Пожалуй, ты права. Но может, ты хотя бы благословишь меня?

— Как же я могу благословить тебя, если ты проклят из-за собственного нечестивого выбора? — изумленно воскликнула я.

На этот раз он даже не сумел заставить себя улыбнуться.

— Ну что ж, жена… Будешь ли ты молиться, чтобы я уцелел во время сражений?

— Да, буду молиться — но за то, чтобы ты хотя бы в пылу схватки понял истинный смысл происходящего и незамедлительно перешел на другую сторону, — заявила я. — Правда, ты мог бы сделать это и раньше, а потом приложить все усилия, чтобы твоя сторона победила. Вот тогда я действительно стала бы молиться за твою победу.

— Но это была бы уже полная беспринципность с моей стороны, — мягко заметил муж.

Преклонив предо мной колено, он взял мою руку и поцеловал ее, однако я застыла как вкопанная, упрямо не желая коснуться его головы благословляющим жестом. Вздохнув, он поднялся и молча направился к сажальному камню. Я услышала, как он что-то проворчал, с некоторым трудом забираясь в седло, и мне вдруг стало жаль этого уже немолодого человека, который всегда так сильно любил свой дом и всегда с такой неохотой его покидал. Но вот жарким весенним днем ему пришлось этот дом покинуть для участия в совершенно ненужной ему войне.

Развернув коня, сэр Генри отсалютовал мне поднятой рукой и сказал:

— Прощай, Маргарита. И я все-таки добавлю: «Да хранит тебя Бог», хотя сама ты не желаешь произнести эти слова.

Наверное, с моей стороны было очень нехорошо стоять, точно каменное изваяние, опустив руки по швам и насупив брови. Однако я не послала уезжающему на войну мужу воздушного поцелуя, не благословила его и даже не попросила вернуться назад целым и невредимым. Я отпустила его без единого звука или жеста любви, поскольку считала, что раз он собирается воевать на стороне моего врага, то и сам стал моим врагом.

Благополучно доставить моего мужа домой оказалось нелегко, хотя он не жаловался и все умолял меня ехать вперед. Но я как верная жена решила до конца исполнить свой долг по отношению к нему, хотя он-то своего долга по отношению ко мне не исполнил. В то лето мне вообще пришлось несладко, особенно когда выяснилось, что произошло после встречи армии королевы с армией Эдуарда под Тьюксбери. Королева вместе со своей новоиспеченной невесткой Анной Невилл, младшей дочерью Уорика, укрылась в монастыре и ждала вестей с поля боя, как ждали все остальные женщины Англии.

Битва была долгой и тяжкой; солдаты обеих армий оказались одинаково измучены и слишком быстрыми переходами, и сильной жарой. И все-таки Эдуард победил, будь он проклят и трижды гори в аду! На поле брани погиб принц Уэльский — точно полевой цветок, невольно срезанный косарем вместе с колосьями пшеницы. Его мать, королеву Маргариту Анжуйскую, взяли в плен, а вместе с ней и Анну Невилл. Зато Эдуард Йоркский вернулся в Лондон победителем, оставив позади поле, насквозь пропитанное кровью. Даже церковный двор в Тьюксбери пришлось отскребать от запекшейся крови и заново освящать после того, как Йорк разрешил своим воинам расправиться с теми ланкастерцами, что укрылись в церкви, испросив святого убежища. Но как известно, для Йорка не было ничего святого. Он позволил осквернить даже дом Божий! Моего кузена Эдмунда Бофора, того самого герцога Сомерсета, который приезжал к моему мужу, пытаясь убедить его сражаться на стороне Ланкастера, волоком вытащили из собора Тьюксбери и прямо на рыночной площади разрубили на куски, объявив, что такая смерть ждет каждого предателя.

Эдуард вошел в Лондон во главе победоносной процессии; королева Маргарита Анжуйская следовала за ним как пленница; а той же ночью король Генрих, наш законный и единственно возможный король Генрих Ланкастер, был убит в своих покоях в Тауэре. Хотя, конечно, всем сообщили, что он умер от старой затяжной болезни. Но я-то не сомневалась: он погиб как мученик под ударами клинков этих узурпаторов Йорков!

Не веря собственным глазам, я наблюдала, как весело сверкает под солнцем вода в бухте Тенби. Дул приятный легкий ветерок — в такую чудесную погоду одно удовольствие совершать морскую прогулку, а не стоять на берегу, где жутко воняет рыбой, и чувствовать, что сердце твое вот-вот разорвется от горя.

Эта деревушка была необычайно дорога Джасперу, и его там тоже очень любили. Желая проститься с ним, многочисленные торговки рыбой и их мужья-рыбаки, стуча деревянными подошвами грубых башмаков по булыжной мостовой, брели на пристань, где уже покачивалось на волнах маленькое суденышко, которое должно было увезти от меня сына. У некоторых женщин глаза покраснели от слез, они искренне горевали, узнав, что их господин и покровитель отправляется в ссылку; но я не плакала. И никто, глядя на меня, не подумал бы, что я готова прорыдать хоть целую неделю подряд.

Мой мальчик еще больше вырос и возмужал; ростом он уже догнал меня, а на его широких плечах круглились мускулы. Ему, конечно, было всего четырнадцать, и сейчас он не спускал с меня своих карих глаз и был очень бледен, так что рыжие летние веснушки отчетливо проступили у него на носу и на щеках, точно крапинки на теплом птичьем яичке. Я тоже неотрывно смотрела на него и видела в нем не только своего ребенка, но и прекрасного юношу, которому предстоит стать настоящим мужчиной и королем. В нем, пожалуй, уже ощущался некий свет величия. Король Генрих и его сын Эдуард умерли, и теперь единственным законным наследником дома Ланкастеров был мой мальчик. Впрочем, уже и не мой мальчик: он больше не принадлежал мне одной, он должен был стать законным правителем Англии.

— Каждый день я буду поминать тебя в молитвах и буду часто писать тебе, — тихо говорила я сыну. — А ты постарайся обязательно мне отвечать; я буду очень волноваться, как ты там живешь. Обязательно каждый день молись, не забывай. И постарайся хорошо учиться.

— Буду стараться, госпожа матушка, — послушно ответил Генри.

— Не тревожься, я всегда буду с ним рядом, — пообещал Джаспер.

Наши глаза на мгновение встретились, но в них не было ничего, кроме мрачной решимости поскорее закончить это мучительное прощание. Мы оба отлично понимали, что ссылка — это единственная возможность сохранить нашего драгоценного мальчика, обеспечить его безопасность. Я подумала, что Джаспер, наверное, — единственный мужчина, которого я действительно любила, и, скорее всего, так и останется для меня единственным. Но у нас с ним отчего-то никогда не хватало времени сказать друг другу о своей любви; большинство наших кратких встреч являлись одновременно и расставаниями.

— Все еще может перемениться, вдруг настанут иные времена, — заметила я, глядя на Генри. — Сейчас многим кажется, будто Эдуард прочно и навсегда утвердился на троне, ведь наш король в могиле, а принц погиб на поле боя, но я не сдаюсь и никогда не сдамся. И ты тоже, сынок, не сдавайся. Мы, Ланкастеры, рождены править Англией! Я всегда это утверждала и оказывалась права. И не сомневаюсь, что снова буду права. И ты не сомневайся и помни об этом.

— Буду помнить, госпожа матушка.

Джаспер взял мою руку и поцеловал, затем низко мне поклонился и направился к поджидавшему суденышку. Ловко забросив на палубу, прямо под ноги шкиперу, узлы с пожитками, он, осторожно придерживая свой меч, шагнул в маленькую рыбачью лодчонку, чтобы пересечь узкую полоску воды, отделявшую корабль от берега. Он, Джаспер Тюдор, правивший половиной Уэльса, покидал свою страну с пустыми руками! Вот теперь я окончательно убедилась, что это поражение. Джаспер Тюдор вынужден был бежать из родного Уэльса, точно преступник! Сердце мое пылало огнем гнева и возмущения; я безмолвно проклинала узурпатора Йорка.

Генри опустился передо мной на колени, и я, ласково коснувшись его мягких теплых волос, благословила его со словами:

— Господи, спаси и сохрани моего сына.

Потом он встал, а уже через мгновение его не было рядом; он так легко и неслышно пробежал по грязным камням пристани и грациозно, как лань, спрыгнул с каменной лестницы пристани прямо в лодку, которая тут же отчалила от берега, что я не успела больше ничего сказать. Не успела посоветовать, как следует вести себя во Франции; не успела предупредить об опасностях света. Он покинул меня слишком быстро и слишком бесповоротно. И сразу от меня отдалился.

Вскоре судно отошло; ветер трепал поднятые паруса, крепко их надувая. Судно все быстрее отплывало от берега; поскрипывала мачта, паруса полнились воздухом. Мне хотелось крикнуть: «Вернитесь! Не оставляйте меня!» В душе я плакала, точно брошенный ребенок, но не могла позвать их назад, ведь на родине им грозила смертельная опасность. И не могла бежать вместе с ними. Мне пришлось скрепя сердце отпустить своего единственного сына, своего темноволосого, красивого и почти уже взрослого мальчика в далекие страны, за море, в ссылку, и я даже не представляла, когда мы снова встретимся.

В ту зиму я носила траур по мужу и по матери. Большую часть нашего дома я закрыла: теперь, став вдовой, я не обязана была принимать и развлекать соседей; во всяком случае, уж в первый-то год своего вдовства я точно не собиралась этого делать. Впрочем, и ко двору меня приглашать не спешили, хотя я была достаточно знатна и принадлежала к дому Ланкастеров. Да и украсивший свой герб белой розой молодой король Эдуард, как и его не в меру плодовитая жена, явно не испытывали потребности навестить меня, на целых двенадцать месяцев погруженную в глубокий траур. Впрочем, можно было не опасаться, что они окажут мне подобную честь. Вряд ли мне стоило ожидать милости от короля Йорка. Скорее он предпочел бы забыть все, что связано со мной и с домом Ланкастеров. И уж тем более невероятно, если бы Елизавета Вудвилл — а она была значительно старше своего мужа, ей уже исполнилось тридцать четыре! — вдруг пожелала, чтобы король встретился со мной в первый же год моего вдовства. Ведь тогда он увидел бы перед собой привлекательную двадцативосьмилетнюю наследницу дома Ланкастеров, обладающую огромным состоянием и вполне готовую к новому браку. А вдруг он бы тогда пожалел, что женился на таком ничтожестве, как Елизавета Вудвилл?

Однако и Джаспер не звал меня к себе, отговариваясь тем, что мне не стоит бросать безопасную Англию и спешить навстречу той сложной и опасной жизни, которую он ведет в Бретани. Вместо вызова он слал мне заверения в том, что герцог Бретани обещал им с Генри свое покровительство. Нет, он ни разу не попросил меня приехать. И явно не рассматривал мой приезд как нашу единственную возможность быть вместе. Впрочем, я очень хорошо понимала, что означает его молчание. Джаспер посвятил себя моему сыну, хотел воспитать мальчика в полном соответствии с его высоким титулом и богатым наследством и не собирался рисковать всем этим, женившись на мне и тем самым обрекая всех нас на жизнь в ссылке. Ему приходилось поддерживать со мной прежние весьма сдержанные отношения, дабы сохранить наследство Генри, управляя его землями и защищая его интересы в Англии. Я знала, что Джаспер любит меня, но то была, как он сам обмолвился, любовь куртуазная, любовь на расстоянии. И ему, судя по всему, было не так уж важно, сколь велико расстояние между нами.

Мне было возвращено мое приданое — весьма обширные земли; я собирала сведения о них и приглашала управляющих, чтобы компетентные люди объяснили мне, какую прибыль я могу получить. По крайней мере, сразу выяснилось, что мой муж отлично содержал эти земли; он вообще был хорошим хозяином, хотя людьми командовать не умел и делал это неохотно. Он был настоящим английским землевладельцем, но отнюдь не героем, и я совсем не горевала о нем. Зато Анна Девере прямо-таки убивалась по своему супругу Уильяму Херберту и поклялась никогда больше не выходить замуж, а поскорее сойти в могилу и встретиться с ним в раю. Видимо, они действительно любили друг друга, хотя их брак и был заключен по предварительному сговору с подписанием брачного контракта. Наверное, любовь пробудилась в их сердцах уже во время совместной жизни. Порой такое случается, хотя и достаточно редко. Но мне очень хотелось верить, что Херберты не успели привить моему сыну нелепой идеи о том, что муж непременно должен любить жену, ведь тот, кому предстоит стать королем, обязан, вступая в брак, руководствоваться исключительно соображениями выгоды. Да и каждая разумная женщина всегда старается так выйти замуж, чтобы улучшить положение своей семьи. Одни лишь похотливые глупцы каждую ночь мечтают о счастливом браке, заключенном по обоюдной любви.

Сэр Генри, возможно, и надеялся на нечто большее, чем прилежное исполнение мною супружеского долга, но за много лет до того, как мы с ним встретились, моя любовь уже была отдана другим — моему сыну, моей семье и моему Богу. Я с детства стремилась к безбрачию, и ни одному из моих мужей не удалось отвратить меня от этого стремления, заставить забыть о моем высоком предназначении. Генри Стаффорд был человеком весьма добродушным, страсти не кипели в его душе, а ближе к старости он еще и предателем заделался. Хотя, если уж быть до конца честной, надо признаться: теперь, когда он покинул меня навсегда, оказалось, что я очень по нему скучаю, гораздо сильнее, чем могла себе представить.

Мне недоставало его дружбы. Да и сам наш дом отчего-то всегда становился теплее в его присутствии; впрочем, чаще всего он действительно был дома, у камина, точно верный и любимый пес. Мне не хватало спокойного здравомыслия сэра Генри и его чуть суховатых шуток. В первые месяцы своего вдовства я часто вспоминала тот совет, который он дал мне перед смертью: о примирении с сыном Ричарда Йорка, ныне сидящим на троне, и с его внуком, пока лежащим в колыбели. Возможно, войнам на самом деле настал конец; может, мы и впрямь потерпели такое поражение, от которого нам уже не оправиться, и теперь моя главная задача — научиться смирению, научиться жить без надежды. Я, которая всегда пыталась подражать воинственной Орлеанской Девственнице, теперь, очевидно, должна была научиться жить как обыкновенная вдова, как человек, потерявший почти все. Не исключено, впрочем, что такова была воля Божья, и мне оставалось лишь подчиниться.

Но все же на какое-то мгновение — всего лишь на мгновение! — в одиночестве слоняясь по притихшему дому, одетая в черное вдовье платье, я вдруг подумала: а что, если я тоже покину Англию, без всякого приглашения отправлюсь в Бретань и там воссоединюсь со своим сыном и с Джаспером? Я могла бы взять с собой достаточно денег, чтобы мы трое, ни в чем себя не стесняя, спокойно протянули бы на них год или два. Я могла бы выйти замуж за Джаспера, и тогда мы стали бы настоящей семьей, могли бы иметь свой дом и жить достойно, как изгнанники королевской крови, даже не предъявляя претензий на английский трон и не выдвигая Генри в качестве основного претендента.

Но этой мечте я позволила царить в душе не долее нескольких ударов своего страстного сердца. Господь не пожелал даровать мне такую великую радость, как жизнь рядом с моим единственным сыном; Он не позволил мне смотреть, как мой мальчик растет и мужает. Если бы теперь я вышла замуж по любви, это случилось бы впервые в моей жизни и после двух не слишком удачных браков, начисто лишенных этого самого чувства. Впрочем, вряд ли меня ожидала трепетная любовь к мужчине. Я знала одно: Богу угодно, чтобы я оставалась здесь, в Англии, и служила лишь моему сыну и моему дому. Сбежать следом за любимым в Бретань, подобно жалкой цыганке, значило навсегда отказаться от возможности вернуть наследство моего сына и его графский титул, а также от возможности ему самому благополучно приехать на родину и занять подобающее место в высшем свете. Нельзя было забывать и еще одну важную деталь: Джаспер отчетливо дал мне понять, что предпочитает заботу о будущем Генри любовным отношениям с его матерью.

Даже если мой умирающий муж был прав, даже если у Генри действительно не было ни малейшей надежды стать королем Англии, я была обязана хоть попытаться вернуть ему титул графа Ричмонда и законные земельные владения. Именно в этом направлении мне теперь и следовало действовать. И я решила: если я по-прежнему намерена служить своему сыну и своей семье, мне необходимо проникнуть в тесный круг придворных Эдуарда, как бы я ни относилась к нему самому и к его жене-чаровнице. Ничего, я научусь улыбаться своим врагам! Однако нового мужа мне все-таки придется найти. Причем он непременно должен пользоваться значительным влиянием при дворе — тогда я смогу играть одну из ведущих ролей в придворной жизни, — а также обладать достаточным здравомыслием, чтобы в первую очередь блюсти не интересы монарха, а свои собственные. Ну и мои, разумеется.

В течение месяца я рассматривала все возможные кандидатуры при дворе Йорка, этого узурпатора, взявшего себе в качестве эмблемы какую-то полудикую розу, цветы которой обычно украшают зеленые изгороди меж сельскими полями. Я пыталась понять, кто из нынешних фаворитов короля более всего подходит для защиты меня и моих земель, кто способен благополучно вернуть домой моего сына. Лучший друг и соратник короля сэр Уильям — ныне лорд Гастингс, после получения дворянского титула, — давно уже был женат; к тому же Гастингс был всем сердцем предан Эдуарду и никогда не стал бы принимать во внимание интересы своего пасынка, если бы они хоть в чем-то противоречили интересам его обожаемого правителя. И уж он-то никогда бы не перешел на сторону врагов Эдуарда. Нет, мне в качестве мужа нужен был человек, который верно служил бы моим целям. Мало того — был бы готов стать предателем. Пожалуй, следовало приглядеться к брату королевы, сэру Энтони Вудвиллу, новому графу Риверсу, но он, к сожалению, был чрезвычайно привязан к сестре, очень ее любил и никогда бы не изменил ей. Впрочем, я и сама вряд ли сумела бы вынести брак с кем-то из этих выскочек Риверсов, дочь которых поймала себе мужа, стоя на обочине, точно шлюха. Но даже если б я и вышла за кого-то из их семейства, я никогда не смогла бы заставить этого человека пойти против королевы Елизаветы и ее драгоценного сыночка: уж больно крепко все они держались друг за друга — будто разбойники из одной шайки, каковыми, собственно, и являлись. Недаром говорили, что Риверсы всегда бегут вместе. И конечно, всегда вниз по склону холма.

Затем я перешла к таким кандидатурам, как братья короля. И вовсе не думала, что замахиваюсь слишком высоко. В конце концов, я считалась прямой наследницей дома Ланкастеров, и со стороны Эдуарда было бы весьма разумно завязать со мной более близкие отношения и постараться залечить раны, нанесенные войной. Георг, средний из братьев Йорков, эта всем известная сума переметная, был женат на дочери Уорика Изабелле, и она наверняка каждое утро вставала с горестной мыслью о том, что отец заставил ее в угоду своим амбициям вступить в брак с этим тщеславным болваном. А вот Ричард, младший из братьев, был пока свободен. Я, правда, была лет на восемь старше его, однако не так уж редко разница в возрасте между супругами бывала и куда более значительной. О Ричарде я знала не много: пожалуй, только то, что он предан своему старшему брату. Однако он был честолюбив, как и все Йорки, так что, женившись на мне и получив в пасынки прямого наследника престола, вряд ли сумел бы устоять перед теми соблазнами, которые открылись бы перед ним.

Но более всего меня терзала досада, что я не могу заполучить в мужья самого короля Эдуарда. Перебирая все прочие кандидатуры, я постоянно думала об этом. Если бы Эдуарда не поймала в ловушку эта красотка Елизавета Вудвилл, теперь он стал бы для меня просто идеальной парой. Сын Йорка и наследница дома Ланкастеров! Вместе мы не только смогли бы сгладить в стране последствия бесконечных войн, но и дать моему сыну возможность взойти на престол. Этот брак объединил бы дома Йорков и Ланкастеров и положил конец их соперничеству. Пресловутая привлекательность молодого короля, впрочем, меня совершенно не трогала, во мне не было ни капли тщеславия и похоти, но мне не давала покоя мысль о том, что подобный брак был бы единственно правильным выходом из сложившегося положения, что именно мне следовало стать женой Эдуарда Йорка и королевой Англии; эта мысль преследовала меня, точно воспоминание об утраченной любви. Если бы не Елизавета Вудвилл, не ее бесстыдство, с которым она заманила в свои силки совсем еще юного Эдуарда, сейчас на ее месте, рядом с ним, могла бы быть я. И тогда я подписывала бы свои письма «Margaret R.». Недаром, видно, ходили слухи, что королева — ведьма, что она околдовала Эдуарда с помощью магических чар, да еще и замуж за него вышла в Майский день;[35] правда это или нет, но мне-то было совершенно ясно: ей удалось перехитрить даже Господа нашего, когда она соблазнила того, кто мог бы сделать меня королевой. Наверное, она и впрямь была до предела безнравственной.

Впрочем, горевать по этому поводу было уже бессмысленно, и, потом, мне вряд ли удалось бы проявить должное уважение к Эдуарду, если бы он все-таки стал моим мужем. Разве можно уважать мужчину, у которого на уме одни развлечения? Разве можно подчиняться такому супругу? Мало ли что он прикажет своей жене? Кто знает, какие пороки скрываются во тьме его души? Удовлетворения каких своих преступных и тайных фантазий он потребует от той, что ляжет с ним в постель? Стоило мне вообразить Эдуарда обнаженным, и меня прямо-таки начинала бить дрожь. Я не раз слышала, что у него нет ни малейшего представления о морали. Да и со своей выскочкой-женой он сначала завалился в постель, а уж после решил на ней жениться (да, скорее всего, именно в такой последовательности), и вот теперь они произвели на свет красивого сильного мальчика, который унаследует трон, что по праву должен достаться моему сыну. Увы, нет ни малейшей надежды на смерть королевы во время родов, пока с ней рядом ее мать, которая всячески ее оберегает и, безусловно, является самой настоящей ведьмой. Нет, тут у меня шансов никаких, разве что удастся достаточно приблизиться к престолу, заинтересовав собой Ричарда, младшего брата короля. Я, конечно, не буду стоять на обочине дороги и пытаться соблазнить его, подобно жене его брата, зато я способна сделать ему такое предложение, от которого он не сможет отказаться…

В общем, я отправила своего управляющего Джона Лейдена в Лондон и приказала ему завести знакомство с управляющим Ричарда Йорка. Не выдавая моих планов, он должен был лишь оценить мои перспективы. В частности, узнать, не намерен ли молодой принц в ближайшее время жениться, и постараться осторожно выяснить, не заинтересуют ли Ричарда мои земельные владения в Дерби. А заодно как бы невзначай шепнуть своему новому знакомцу, что юный Генри Тюдор, одного имени которого достаточно, чтобы править всем Уэльсом, очень даже заслуживает стать чьим-то пасынком. Я велела Джону Лейдену громко восхищаться невероятной преданностью Ричарда своему королю и как бы невзначай полюбопытствовать, неужели эта преданность останется непоколебимой, даже если он надумает жениться на ком-то из вражеского дома Ланкастеров, и жениться чрезвычайно выгодно. Через своего управляющего я надеялась понять, какую цену мог бы назначить молодой Йорк за подобный брак. Лейден также — и опять же «невзначай» — должен был упомянуть, что его госпожа, то есть я, все еще стройна и хороша собой, и ей еще нет и тридцати. Кое-кто, кстати, действительно находил меня весьма привлекательной. Возможно, меня можно было бы даже счесть красивой, хотя мне, конечно, было далеко до той золотоволосой шлюхи, которую выбрал себе в жены Эдуард; впрочем, мне и самой было известно, что во мне есть и женское достоинство, и определенная грация. Мысли об этом заставили меня на мгновение вспомнить, как Джаспер обнимал меня за талию на лестнице в замке Пембрук, как страстно он прильнул к моим губам и как испуганно я отпрянула от него, хотя сама сгорала от страсти.

Управляющий должен был особо подчеркнуть мое чрезвычайное благочестие и добавить, что, наверное, ни одна женщина в Англии не молится столь истово и столь усердно и так часто не посещает святые места. Может, сам Ричард и решит, что это все пустяки (в конце концов, он еще совсем мальчишка, да к тому же недалекий, как все Йорки), но иметь в женах Божью избранницу, которую ведет по дороге судьбы сама Пресвятая Богородица, — это, безусловно, большое преимущество. Дорогого стоит, когда твоим домом руководит женщина, у которой с детства колени святой!

Но все мои усилия оказались напрасными. Джон Лейден вскоре вернулся в Уокинг. Подъехав на своем коренастом гнедом коне к парадному крыльцу нашего дома, он отрицательно помотал головой и посмотрел на меня весьма выразительно.

— Ну что там еще? — сердито рявкнула я, не затрудняя себя приветствием, хотя мой управляющий проделал неблизкий путь по жаре, так что у него все лицо было обожжено ярким майским солнцем.

Паж подбежал к Лейдену с кружкой пенного эля, и тот, опустив туда раскрасневшееся лицо, долго с наслаждением пил, словно я не стояла рядом и не ждала ответа! Словно я не соблюдала усердно каждую пятницу и по святым дням строжайший пост, обходясь без еды и без воды!

— Что случилось? — нетерпеливо спросила я.

— Нам бы, госпожа, надо побеседовать наедине, — смущенно промолвил он.

И я сразу догадалась: новости неважные. Я позвала управляющего в дом, но не в свои личные покои — мне совсем не хотелось вести туда потного, разгоряченного мужчину с кружкой эля в руках, — а в небольшую комнату слева от главной гостиной, где мой муж обычно решал различные земельные вопросы. Лейден закрыл за собой дверь, обернулся и озадаченно поднял брови, поскольку я не села, а осталась стоять перед ним с самым суровым видом.

— Ну, говори же! Что там вышло не так? Тебе удалось встретиться с его управляющим?

— Да, госпожа, удалось, но дело не в этом. Просто сам план был обречен на провал. Он уже женат, — торопливо выпалил Лейден и налил себе еще пива.

— Женат?

— Ну да. Якобы он подцепил Анну Невилл, вторую наследницу Уорика, младшую сестрицу Изабеллы — ну, той, что замужем за Георгом Йорком. А эта Анна — вдова принца Уэльского, то есть Эдуарда, принца Уэльского. Того, который погиб в сражении при Тьюксбери.

— Как же это он сумел? — удивилась я. — Ее мать никогда бы ничего подобного не допустила. Да и как Георг Кларенс проворонил такой лакомый кусочек? Ведь Анна — наследница всех владений Уорика! Георг ни за что не позволил бы своему младшему брату отхватить такую богатую невесту. Ведь теперь Ричарду досталась львиная доля состояния Уорика. И не только земля, но и верность всего Севера!

— Вот уж не знаю, — пробулькал управляющий, не отнимая кружки ото рта. — Вроде Ричард приехал к Георгу и обнаружил у того в доме леди Анну, которая там скрывалась, и не только забрал ее оттуда, но и предоставил ей убежище у себя. Ну а потом быстренько на ней женился, даже не испрашивая разрешения Святой церкви. Так или иначе, а весь двор просто гудит, обсуждая, как ловко Ричард заполучил в жены леди Анну; да только дело сделано, и король, конечно же, его простит. В общем, госпожа, он теперь никак не годится вам в новые мужья.

От подобного заявления я пришла в такую ярость, что не смогла даже выгнать этого глупца вон. Я сама стремглав вылетела из комнаты, оставив его одного — в полном недоумении и по-прежнему с пивной кружкой в руках. Подумать только, пока я рассматривала кандидатуру молодого Ричарда, тот, оказывается, уже вовсю ухаживал за дочкой Уорика и заманивал ее в свои сети! Что ж, теперь семейство Йорк и семейство Уорик крепче крепкого связаны друг с другом, а я окончательно сброшена со счетов. Мне почему-то было ужасно обидно, словно я сама себя предложила Ричарду и была им отвергнута. А ведь я действительно готова была так низко пасть — выйти замуж за кого-то из Йорков! Но теперь все кончено; Ричард уже уложил в постель юную Анну Невилл.

Я пошла в часовню и, упав на колени, стала жаловаться Богородице на свою судьбу; уж Она-то точно понимала, как это оскорбительно, когда на тебя не обращают внимания, когда тебе предпочитают такую жалкую, болезненную особу, как эта Анна Невилл! Я истово молилась, но, наверное, еще в течение часа дикое раздражение в моей душе не утихало; затем на меня все же снизошел покой часовни, а вскоре появился и наш священник для свершения вечернего богослужения, и знакомый ритуал окончательно утешил меня. Шепча молитвы и перебирая бусины четок, я продолжала прикидывать, кто еще из влиятельных людей при дворе Йорка не только подходит мне по возрасту, но и является при этом неженатым. И тут Богоматерь в своей особой заботе обо мне заставила меня вспомнить одно имя — причем в тот самый миг, когда я уже произнесла слово «аминь». Я встала и покинула часовню, прямо на ходу составляя новый план действий. Мне казалось, что я наконец нашла человека, всегда готового с легкостью переметнуться на сторону победителя; я мысленно повторяла его имя: лорд Томас Стэнли.

Лорд был вдовцом; по рождению ему полагалось поддерживать дом Ланкастеров, но он никогда не отличался стойкостью своих пристрастий. Мне помнилось, что еще Джаспер жаловался, как во время битвы при Блор-Хите[36] этот Стэнли клялся нашей королеве Маргарите Анжуйской в верности, и она все ждала, когда же он придет ей на помощь со своим войском в две тысячи человек, ждала и ждала, пока сражение не выиграл Йорк. Джаспер тогда проклинал Стэнли и утверждал, что этот предатель способен прямо посреди яростной схватки вывести из боя всю свою немалую армию, сидеть на холме до тех пор, пока кому-то не улыбнется удача, а потом сразу же присоединиться к победителю. Джаспер называл Стэнли истинным мастером финальной атаки, поскольку, кто бы ни брал верх, всегда получалось так, что триумфатор безмерно благодарил Стэнли за поддержку, оказанную в самый последний, решающий момент. Я понимала, что Джаспер наверняка презирает его, да и сама в иное время выразила бы ему свое презрение. Однако сейчас мне был необходим именно такой человек.

Окончательно переметнувшись во время битвы при Таутоне к противнику и став йоркистом, Стэнли довольно быстро добился значительного расположения короля Эдуарда и стал его главным камергером. Теперь он был так близок к королю, как только возможно, и уже успел получить в награду за верную службу обширные земельные владения на северо-западе Англии, которые могли бы послужить прекрасным дополнением к моим собственным землям и составить в будущем отличное наследство для моего сына. Впрочем, у Стэнли имелись и свои дети, в том числе вполне взрослый сын и наследник. Король Эдуард, судя по всему, полностью доверял этому человеку и даже восхищался им, хотя, на мой взгляд, совершенно напрасно. Я бы никогда так не доверилась Стэнли, разве что в том случае, если бы он постоянно находился в поле моего зрения, да и то, даже доверившись ему самому, я бы на всякий случай не сводила глаз с его брата. Мне была хорошо известна тактика этой семьи: разделиться и примкнуть к противоборствующим сторонам, чтобы точно не упустить своего, ведь та или иная сторона обязательно одержит победу. Я знала также, что Стэнли — человек гордый, холодный и расчетливый. Будь он со мной, я имела бы могущественного союзника. А если он станет отчимом моему сыну, то, пожалуй, можно надеяться на скорое благополучное возвращение Генри домой и восстановление всех его прав и титулов.

У меня не было ни отца, ни матери, которые могли бы похлопотать о моем браке, и я понимала, что мне придется обращаться к потенциальному жениху самостоятельно. Мне, почти тридцатилетней взрослой женщине и дважды вдове, давно уже пора было самой распоряжаться своей судьбой. Конечно, сначала необходимо было выждать год траура по мужу, а уж потом воплощать свой замысел в жизнь, однако я очень опасалась, что королева, преследуя интересы семьи Риверс, опередит меня и женит Стэнли на ком-то из своих родственниц. Нет, этого человека нельзя было надолго оставлять без внимания. И потом, мне хотелось, чтобы Стэнли немедленно начал действовать и помог мне вернуть сына домой. Я отнюдь не была великосветской лентяйкой и не имела склонности годами мусолить задуманный план. Я предпочитала быстроту и решительность. К тому же я, в отличие от нашей королевы, не обладала такими дьявольскими преимуществами, как женская красота и владение магией, так что всю работу мне приходилось делать собственными руками.

Но самое главное — имя Стэнли пришло мне на ум, когда я стояла на коленях в часовне, а значит, его подсказала сама Богородица! Значит, такова Божья воля. Значит, я обрету в нем не только супруга, но и союзника, который поможет моему сыну. На этот раз я не доверила выяснение обстоятельств управляющему Джону Лейдену. Ведь и у Жанны д'Арк не нашлось такого человека, который бы все провернул за нее; она сама вскочила на коня и повела армию в бой. Вот и я проявила самостоятельность: взяла и написала Стэнли письмо, где в самых простых и честных выражениях, на какие только была способна, сообщила ему свой план и предложила вступить со мной в законный брак.

Несколько ночей я почти не спала, опасаясь, что излишняя смелость и откровенность с моей стороны вызовут у него отвращение. Затем, вспомнив, как Елизавета Вудвилл поджидала своего короля под дубом, «чисто случайно» оказавшись на обочине дороги, как она, эта ведьма, наводила на него свои чары из-за зеленой изгороди, я пришла к выводу, что мой способ не так уж плох. По крайней мере, это достойное и честное предложение, а не выпрашивание у мужа влюбленного взгляда, не бесстыдное выставление напоказ своих уже изрядно поношенных прелестей! И вот я получила от Стэнли ответ. Он предлагал нашим юристам встретиться в Лондоне; если обсуждение условий брачного контракта завершится успехом, он будет рад незамедлительно на мне жениться. Все это было передано столь простым, ясным и холодным языком, будто он прислал мне проект договора о купле-продаже. Его письмо даже на ощупь показалось мне таким же холодным, как яблоко из зимней кладовки. «Да мы и впрямь, кажется, почти заключили брачный контракт, — подумала я, — только на брак это совсем не похоже».

Сначала встретились наши камергеры, потом наши управляющие и затем наши адвокаты; в итоге они обо всем договорились, и в июне мы со Стэнли должны были пожениться. Надо заметить, это решение далось мне непросто: впервые в жизни я, став вдовой, обрела полное право распоряжаться своими землями, однако после заключения брака все мое имущество переходило в руки лорда Стэнли. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы оставить за собой хоть что-то, ведь, согласно закону, жена не имела почти никаких имущественных прав. Кое-что мне действительно удалось сохранить, и я не жаловалась, поскольку сознавала, что сама выбрала себе нового хозяина.

Впервые мы встретились за день до свадьбы у нас в Уокинге, в моем доме — хотя отныне это был его дом. Лишь теперь я смогла как следует разглядеть Стэнли и нашла, что он неплохо сложен и недурен собой: темноволосый, с довольно приятным продолговатым лицом, слегка поредевшими волосами и гордой осанкой; одет он был дорого — явно хотел продемонстрировать мне свое богатство, выбрав эти расшитые золотом и шелком одежды. В общем, я смотрела на него и понимала: в нем нет ровным счетом ничего, что заставило бы мое сердце возбужденно забиться; впрочем, подобные душевные волнения мне были совершенно ни к чему. Я нуждалась в мужчине, на которого могла бы рассчитывать в смысле… его откровенного двоедушия. Мне был необходим человек, с виду полностью достойный доверия, но на самом деле доверия никак не заслуживавший. Мне был нужен союзник, сообщник по заговору, который умеет самым естественным образом играть на обе стороны. Увидев прямой взгляд лорда Стэнли, его кривую улыбку и в высшей степени самодовольную физиономию, я сразу сделала вывод: вот тот, кто мне нужен.

Естественно, прежде чем спуститься к нему, я повертелась перед зеркалом и в очередной раз испытала невольное раздражение, вспомнив королеву Елизавету Йоркскую. Я не раз слышала, как красивы ее большие серые глаза, но у меня-то были всего лишь карие. Мне было известно, что она предпочитает высокие головные уборы конической формы, с которых ниспадают бесценные тонкие вуали, и от этого кажется, что она чуть ли не семи футов ростом; я же обычно носила апостольник, точно монахиня. Все вокруг восхищались прекрасными золотистыми волосами королевы, а у меня волосы были каштановые, хоть и густые, как грива шотландского пони. Я приучила себя к благочестивому образу жизни, стремилась к духовности, а Елизавета была полна тщеславия. Но я была такой же высокой, как и она, и весьма стройной благодаря соблюдению бесконечных постов. Кроме того, я была сильной и смелой, а именно эти качества разумный мужчина и должен искать в женщине. Я умела не только читать и писать, но и сделала несколько неплохих переводов с французского языка; я изучала латынь и даже составила собственный небольшой молитвенник, который сама же перевела, переписала и отдала слугам, приказав им читать его утром и вечером. Таких женщин, как я, у нас в стране было очень немного — да вряд ли вообще нашлась бы еще одна женщина, которая могла бы перечислить столько же достоинств! Я была весьма умна и хорошо образована; я принадлежала к королевскому семейству, и сам Господь призвал меня на великие дела; я чувствовала, что сама Богородица не оставляет меня своими заботами; молясь, я постоянно слышала глас Божий.

Однако же я прекрасно понимала: все мои добродетели ничего не значат в обществе, где женщин, подобных нашей королеве, восхваляют до небес лишь за очаровательную улыбку и доступность нежного, напоенного сливками тела. Мне же были свойственны задумчивость, простота и честолюбие. И теперь я засомневалась: а будет ли этих качеств достаточно моему новому мужу? Уж я-то хорошо знала — да и кому было знать, как не мне, которую всю жизнь недооценивали, с которой никогда не считались! — что духовное богатство в нашем мире не особенно ценно.

Обедали мы в большом зале в присутствии моих вассалов и слуг и лишь после обеда смогли спокойно, наедине побеседовать, когда лорд Стэнли навестил мои покои. Я шила там со своими фрейлинами, одна из них читала вслух Библию. Стэнли тихонько вошел и устроился в сторонке, стараясь не прерывать чтение; он внимательно слушал, склонив голову, пока фрейлина не умолкла, добравшись до конца намеченного отрывка. Значит, отметила я, он человек богобоязненный или, по крайней мере, хочет таким казаться. Затем я жестом попросила фрейлин удалиться, и мы с лордом Стэнли пересели поближе к огню, причем он выбрал то самое место, где прежде любил сидеть по вечерам мой муж Генри, болтая со мной о всякой чепухе, щелкая орехи и бросая скорлупу в огонь; на мгновение я почувствовала в сердце острый укол тоски по этому большому и уютному человеку, который, точно невинный ребенок, умел быть счастливым в своей неприметной жизни и довольствоваться малым.

— Надеюсь, я стану для вас вполне подходящей женой, — тихо промолвила я. — Но по-моему, нам лучше сразу все обсудить, чтобы условия устраивали нас обоих, не так ли?

— Рад, что вы подумали об этом, — вежливо отозвался Стэнли.

Тогда, немного помолчав, я задала главный вопрос:

— Надеюсь, мои помощники дали вам ясно понять, что рожать я более не намерена, а значит, общих детей у нас не будет?

Он даже глаз на меня не поднял — возможно, моя прямота его несколько ошеломила — и с ответом не спешил.

— Я догадался, что исполнение супружеских обязанностей в нашем браке не является обязательным, — наконец сказал он. — То есть сегодня ночью мы разделим ложе, дабы окончательно закрепить брачный контракт, однако впредь вы намерены соблюдать нечто вроде обета безбрачия, подобно монахине.

Негромко вздохнув, я уточнила:

— Надеюсь, вас это устраивает?

— Абсолютно, — холодно произнес он, по-прежнему на меня не глядя.

И у меня вдруг мелькнула мысль: а действительно ли я так уж хочу, чтобы он с готовностью согласился лишь считаться моим мужем, но ни в коем случае не иметь со мной любовных отношений? Вот, например, Елизавета, наша королева, будучи на целых шесть лет старше меня, до сих пор предается страстным любовным утехам со своим муженьком, и тот охотно демонстрирует ей свои чувства, так что каждый год у них рождается по ребенку. Наш брак с Генри Стаффордом оказался бесплодным, тем более что мой покойный супруг не слишком часто посещал мою спальню; так, может, мне стоило бы попытать счастья с другим мужчиной? Тем более у Стэнли уже есть дети… Но я сама поставила ему столь жесткие условия еще до того, как нам довелось встретиться.

— Мне кажется, я избрана Господом для более высоких целей, — пояснила я, почти приглашая Стэнли поспорить. — Я обязана подчиняться Его воле и не могу быть одновременно любовницей мужчины и служанкой Бога.

— Это уж как вам угодно, — обронил Стэнли почти равнодушно, будто мои слова не имели для него никакого значения.

А я так надеялась, что он поймет: это мое призвание! И почему-то мне было жаль, что он даже не попытался убедить меня стать ему настоящей женой.

— Это Господу нашему было угодно, чтобы я родила следующего английского короля из дома Ланкастеров. — Я наклонилась к Стэнли и перешла на шепот. — Свою жизнь я отдала сыну; я всегда старалась оградить его от опасности; я поклялась, мало того, дала святой обет, что приложу все силы, но непременно возведу его на трон. Вот почему я могу иметь лишь одного ребенка, вот почему телом и душой я предана только сыну и его успеху.

Стэнли все-таки посмотрел на меня, словно желая убедиться, действительно ли мое лицо светится от столь высокой цели.

— По-моему, я вполне ясно сообщил вашим помощникам, что отныне вам придется служить дому Йорков, — заметил он, — королю Эдуарду и королеве Елизавете.

— Да, и я тоже вполне ясно объяснила вашим людям, что хочу оказаться при дворе. Ведь лишь благодаря благосклонности короля Эдуарда я смогу вернуть сына домой.

— Вас, разумеется, пригласят ко двору вместе со мной. И вы, я надеюсь, не только займете подобающее место в покоях королевы, но и будете всячески поддерживать меня во всех моих делах и обязанностях придворного и одного из наиболее доверенных советников короля. Вы также — хотя бы внешне — обязаны будете полностью соответствовать представлениям о верном и надежном стороннике дома Йорков.

Не сводя глаз с его лица, я кивнула.

— Да, это полностью совпадает с моими намерениями.

— С первого и до последнего дня вашего пребывания в королевском дворце в душах высочайших особ не должно возникнуть и тени сомнения в вашей лояльности, — добавил лорд Стэнли повелительным тоном. — Сделайте все, чтобы внушить им полное доверие.

— Для меня это величайшая честь, — храбро соврала я и по веселому блеску его карих глаз поняла: он догадался, что это ложь.

— Вы мудрая женщина, — промолвил он так тихо, что даже я с трудом его расслышала. — На мой взгляд, король в настоящее время совершенно неуязвим. Пока неуязвим. И нам, как говорится, придется по одежке протягивать ножки. Что ж, будем ждать и внимательно следить за ситуацией.

— Но Эдуард действительно готов принять меня ко двору? — переспросила я.

Мне вспомнилось, какую долгую борьбу пришлось вести королю с Джаспером Тюдором; Уэльс до сих пор еще бунтовал, а Джаспер в Бретани ждал наступления лучших времен и бережно растил моего сына, следующего правителя Англии.

— Йорки стремятся залечить былые раны и отчаянно мечтают обзавестись друзьями и союзниками. Эдуарду хочется верить, что раз уж вы стали моей супругой, то, конечно, тоже войдете в круг его доверенных лиц. Ведь он встретится с вами, когда вы уже будете моей женой, хотя я заранее сообщил ему о намерении жениться на вас. И он пожелал нам счастья. И королева Елизавета тоже.

— Елизавета? Она действительно пожелала нам счастья?

Лорд Стэнли кивнул.

— Должен заметить, что без ее доброй воли в Англии ничего не происходит.

Я заставила себя улыбнуться.

— Полагаю, мне лучше сразу научиться угождать ей.

— Да уж, придется. Мы с вами, возможно, не только проживем жизнь, но и умрем при правлении Йорка. Так что не просто должны пребывать в согласии с ним, но и — что лучше всего — добиться особого королевского расположения.

— И тогда он позволит мне вернуть сына домой?

— Собственно, в этом и заключается мой план, — пояснил Стэнли. — Правда, пока я не поднимал вопрос с вашим сыном и в ближайшее время не собираюсь — во всяком случае, до тех пор, пока вы окончательно не утвердитесь при дворе, пока король с королевой не начнут доверять вам. Впрочем, вы и сами убедитесь, что они оба в высшей степени склонны к доверию и ко всем относятся весьма благожелательно. Порой они просто обворожительны и очень гостеприимны. Пусть пройдет немного времени, и мы посмотрим, что можно сделать для вашего сына. И разумеется, важно, какое вознаграждение за помощь он сам мне предложит. Кстати, сколько ему сейчас лет?

— Всего пятнадцать. — Я даже удивилась, как много тоски прозвучало в моем голосе, ведь я по-прежнему не имела возможности общаться с Генри, не видела, как он взрослеет. — Он живет в Бретани со своим дядей Джаспером, и тот полностью обеспечивает его безопасность.

— А вот с Джаспером ему придется расстаться, — предупредил меня лорд Стэнли. — Боюсь, Эдуард никогда не захочет примириться с Джаспером Тюдором. Но на мой взгляд, король и королева не станут возражать против возвращения вашего сына, особенно если он выразит готовность принести им присягу верности, а мы со своей стороны дадим слово, что мальчик никому не причинит никакого беспокойства и откажется от своих немыслимых претензий.

— Но Георг Кларенс отнял у моего сына титул графа Ричмонда! — ревниво воскликнула я. — Если мой сын приедет домой, ему необходимо обрести все свои прежние права, титулы и земли. Он должен вернуться как граф Ричмонд!

— Георгу Кларенсу тоже придется угождать, — напрямик заявил лорд Стэнли и поморщился. — Но думаю, его можно тем или иным способом соблазнить или дать взятку. Он жаден, как мальчишка, попавший на кухню к кондитеру. И отвратительно корыстен. Впрочем, ему и доверять-то можно не больше, чем кошке. Так что мы, несомненно, сумеем его подкупить, пожертвовав чем-то из нашего совместного имущества. В конце концов — между нами, конечно, — мы с вами весьма крупные землевладельцы.

— А что Ричард, младший брат короля? — спросила я.

— Этот верен королю как пес, — сказал Стэнли. — Точнее, как тот дикий кабан, что изображен у него на знамени. Он душой и телом предан Эдуарду, но королеву ненавидит, и вот тут, пожалуй, единственная трещинка в их взаимоотношениях, если кто-то решит ее найти. Однако потребуется немалая твердость, чтобы попытаться просунуть хотя бы самый кончик кинжала в эту крохотную щель. Ричард любит своего брата и презирает королеву — в точности как Уильям Гастингс, самый большой друг и первый советчик короля. Но какой смысл искать жалкие изъяны в столь прочном строении? У Эдуарда уже есть в колыбели один хорошенький здоровый мальчик, и все свидетельствует о том, что вскоре у него появятся еще сыновья. Елизавета Вудвилл весьма плодовита, так что Йорки заняли трон надолго, и я приложу все силы, чтобы стать для них одним из самых доверенных лиц. А вы в качестве моей жены должны научиться любить их так же, как я.

— По искреннему убеждению? — очень тихо промолвила я.

— Пока что мои убеждения вполне искренни, — ответил Стэнли и, не мигая, точно змея, посмотрел на меня.

За эти годы я научилась жить с новым мужем в совершенно ином, чем прежде, ритме, но внутренне абсолютно не переменилась. И хотя супруг требовал от меня с той же отдачей служить королевской семье, с какой я и все мои родичи всегда служили истинным королям, я как раньше презирала этих Йорков, так и продолжала презирать. У нас был огромный дом в Лондоне, поскольку Стэнли желал большую часть осени и зимы проводить в столице, где ему почти каждый день приходилось посещать дворец, исполняя приказы его величества. Он являлся членом Королевского совета, и, надо заметить, те советы, которые он давал королю, всегда были весьма мудры и здравы. Его высоко ценили за вдумчивость и знание света. Кроме того, он старался всегда выполнять свои обещания и был в этом отношении особенно щепетилен. Однажды он уже переметнулся из одного лагеря в другой и теперь хотел быть уверенным, что Йорки полностью убедились в его надежности и считают его преданность королю неколебимой как скала. Он стремился стать для них незаменимым. И хотя его прозвали Лисом, отдавая должное его осторожности, но в преданности его действительно никто не сомневался.

Впервые я прибыла с ним ко двору, когда он решил представить меня правящей чете как свою жену. Поразительно, но я нервничала куда сильнее, чем много лет назад, когда еще девочкой встречалась с настоящим монархом. Однако именно королева Елизавета, считавшаяся женой узурпатора Йорка, а на самом деле всего лишь вдова поместного дворянина, всегда доминировала в моей жизни. Ее состояние неуклонно и весьма существенно увеличивалось, в то время как мне с трудом удалось сохранить свое законное наследство. Мы с ней как бы оказались по разные стороны колеса Фортуны: она постоянно поднималась вверх, а я опускалась все ниже и ниже. Она словно накрыла меня своей тенью. Елизавета жила в роскошных дворцах, которые должны были служить домом мне; носила корону, которая по закону должна была быть моей; украшала себя мехом горностая по той лишь причине, что была красива и соблазнительна, тогда как эти королевские меха по праву рождения следовало бы носить мне. Она была на шесть лет меня старше, но всегда и во всем меня опережала. Она нарочно вышла на обочину дороги, зная, что мимо будет проезжать Эдуард Йорк, и стоило ему увидеть ее, как он влюбился и в тот же год женился на ней, сделав ее королевой. И тогда же я была вынуждена отдать своего сына новому опекуну, моему врагу, и жить с мужем, который не мог стать настоящим отцом моему сыну и так и не сразился за моего короля. Она носила роскошные головные уборы, год от года становившиеся все выше, с которых ниспадали тончайшие кружевные вуали, и заказывала платья, отделанные мехом горностая; она слушала песни, в которых прославлялась ее красота, награждала победителей турниров и каждый год рожала по ребенку. А я часами молилась на коленях в своей часовне и просила Господа об одной лишь милости: чтобы мой сын, отданный на воспитание в дом моего врага, сам не стал моим врагом. А еще я молила Бога не позволить моему мужу сэру Генри при всей его природной трусости превратиться в перебежчика. А Пресвятую Деву Марию я просила дать мне ту силу, какой обладала Жанна д'Арк, чтобы я всегда была верна своей семье, своему Богу и самой себе. Все те годы, пока мой сын Генри воспитывался в семье Хербертов, я чувствовала себя неспособной что-либо изменить, мне оставалось лишь быть доброй женой Стаффорду. А она, эта женщина, постоянно устраивала выгодные браки для своих родственников, плела интриги против соперников и оказывала на своего мужа-короля все большее влияние, сбивая всю Англию с толку.

Даже в те дни, когда она, казалось, пала совсем низко, когда ей вместе с детьми пришлось укрыться в убежище, а моему королю удалось вернуться на трон, она вновь ухитрилась поймать свою славу за хвост. Мы с мужем тогда приплыли на барке в королевский дворец, находившийся ниже по реке, и король Генрих признал моего мальчика как графа Ричмонда. Но вскоре стало известно, что Елизавета в своей темной норе опять родила, на этот раз сына, долгожданного наследника, принца Эдуарда, которого нам отныне следовало называть принцем Уэльским, и тем самым подарила Йоркам надежду.

Всегда и во всем, даже в моменты своего, казалось бы, очевидного поражения, Елизавета умудрялась одерживать надо мной победу! Почти двадцать лет мне пришлось молиться о том, чтобы и она познала истинное унижение и истинные страдания, как познала их Пресвятая Богородица, но я так и не смогла убедиться, что выпавшие на ее долю трудности хоть как-то ее исправили.

И вот теперь она стояла передо мной, та, кого считали самой красивой женщиной Англии. Благодаря своей привлекательности она завоевала трон, управляла обожающим ее мужем и вызывала всеобщий восторг. Я смущенно потупилась, как бы в немом восхищении, но лишь одному Господу было известно: никакого восхищения я не испытывала и твердо знала, что мною эта особа никогда командовать не будет!

— Приветствую вас, леди Стэнли, — любезно произнесла она.

— Ах, ваша милость! — воскликнула я, склонившись в низком реверансе; я с таким трудом заставила себя раздвинуть губы в улыбке, что даже мышцам лица стало больно.

— Добро пожаловать к нам во дворец, — продолжала королева. — Здесь вам будут рады не меньше, чем вашему супругу, а он большой наш друг.

Все это время серые глаза Елизаветы внимательно изучали мое богатое платье, мой простой головной убор, напоминавший апостольник, и мою скромную манеру держаться. Она пыталась по моей внешности что-то во мне понять, и я, стоя перед ней, была вынуждена тщательнейшим образом скрывать свою вполне справедливую ненависть к ней, такой красивой и занимающей столь высокое положение. Я старалась выглядеть любезной и милой, однако в глубине моей гордой души кипели ревность и злоба.

— Мой супруг всегда рад служить своему королю и своей королеве. — Я судорожно сглотнула, смачивая пересохшее горло. — Как и я, разумеется.

Она наклонилась ко мне, словно желая получше расслышать, и мне вдруг стало ясно: ей действительно хочется верить, что и я переметнулась на сторону Йорков, что и я готова преданно их поддерживать. Она явно стремилась подружиться со мной, все же немного опасаясь и понимая, что ей никогда не удастся до конца насладиться покоем, пока она не обретет друзей в каждой семье английских аристократов, пока не сможет с уверенностью сказать, что эти знатные дома больше не поднимутся против нее. Елизавета отлично знала: если она приложит усилия и я полюблю ее, то дом Ланкастеров утратит одну из своих главных предводительниц и свою прямую наследницу. Должно быть, долгое пребывание в убежище разбило ей сердце, да и разум ее отчасти помутился из-за того, что она постоянно испытывала страх за мужа, которому пришлось спасаться бегством, когда мой король вновь воцарился на троне. Она, видимо, была настолько всем этим напугана, что страстно мечтала о любой дружеской поддержке — и особенно моей.

— Мне будет очень приятно отныне считать вас своей придворной дамой и подругой, — промолвила Елизавета, милостиво улыбаясь. — И я буду рада, если вы согласитесь занять место одной из моих фрейлин.

Глядя на нее, любой бы подумал: эта женщина рождена быть королевой, а не жалкой вдовой без гроша в кармане; она была столь же очаровательно легка в общении, что и Маргарита Анжуйская, но излучала куда больше обаяния. А я вновь представила, как она, молодая вдова, стоит на обочине дороги и ждет, когда мимо проедет юный король-сластолюбец, и мне на мгновение стало тревожно: что, если я не сумею скрыть своего презрения и она прочтет его на моем лице?

— Я очень благодарна вам, ваша милость, — ответила я, опустив голову, затем снова присела перед королевой в низком реверансе и поспешила убраться с ее глаз долой.

Однако пришлось ждать до Пасхи, прежде чем Генри наконец разрешили вернуться домой, хотя я, разумеется, написала своему сыну и Джасперу сразу, как только муж сообщил мне новость. И они тотчас начали готовиться в дорогу, распуская свой небольшой двор, состоявший из противников Йорка и просто отчаявшихся людей, к ним примкнувших. Впервые за долгие годы дяде и племяннику предстояло надолго расстаться; Джаспер писал, что не представляет, куда себя денет, когда рядом не будет Генри, ведь ему не о ком будет заботиться, некому будет давать дружеские советы, он ни для кого не будет наставником.

Решив показать это послание Стэнли, я зашла к нему в кабинет; он сидел за письменным столом и работал, весь стол был завален разными документами, принесенными на рассмотрение или на подпись.

— По-моему, Джаспер Тюдор тоже был бы рад приехать домой вместе с Генри, — осторожно начала я.

— Если он и сможет сюда приехать, то только на плаху, — резко отозвался супруг. — Джаспер Тюдор сразу выбрал не ту сторону, однако упорно держался Ланкастеров и во время их побед, и в периоды их поражений вплоть до самого последнего и окончательного разгрома. Ему бы следовало умолять о прощении еще после битвы при Тьюксбери, когда это сделали все остальные, но он упрям, как уэльский пони. Нет, я и пальцем о палец не ударю, не стану помогать ему восстановиться в правах. И ты тоже ничего не предпринимай в этом отношении. Ты ведь, как мне кажется, питаешь к нему особое пристрастие, которого я отнюдь не разделяю. И мне это чрезвычайно не нравится.

— Но он мой деверь, — только и смогла вымолвить я в свое оправдание, изумленно глядя на мужа.

— Мне это известно. И от этого только хуже.

— Неужели ты думаешь, что все годы, пока он находился в ссылке, я была влюблена в него?

— Я вообще не думаю об этом, — холодно заметил супруг, — и не хочу думать. И я не желаю, чтобы об этом думала ты. И не желаю, чтобы об этом думал он. Но более всего мне бы не хотелось, чтобы об этом задумались король и его жена-сплетница. Так что пусть Джаспер остается там, где сейчас и находится, а мы с тобой не будем вмешиваться и заступаться за него. Отныне у тебя больше не будет необходимости с ним переписываться, у тебя не будет необходимости даже вспоминать о нем. Считай, что он умер для нас.

Меня прямо-таки всю трясло от возмущения.

— Ты не можешь сомневаться в моей порядочности!

— И о твоей порядочности я тоже отказываюсь думать, — отрезал муж.

— Не понимаю, с какой стати тебе волноваться на мой счет, раз ты не испытываешь ко мне ни малейшей страсти! — сердито бросила я, но вывести мужа из себя так и не сумела; его улыбка была ледяной.

— Отсутствие страсти, если ты не забыла, — часть нашего брачного контракта, — сказал он. — И на этом условии, кстати, ты отдельно настаивала. Да, я не питаю к вам ни малейшей страсти, миледи. Но вы полезны мне, как и я вам. Так давайте соблюдать условия нашего соглашения и не нарушать их, пользуясь ненужными романтическими бреднями. Ведь раньше никому из нас и в голову не приходило обсуждать нечто подобное. Если честно, ты, моя дорогая, совсем не в моем вкусе; одному Богу известно, какой мужчина способен пробудить желание в твоей душе. Вряд ли такой человек вообще найдется. Сомневаюсь, что даже бедняга Джаспер вызывал у тебя нечто большее, чем просто холодный трепет встревоженного сердца.

Я резко повернулась, метнулась к двери, но, уже держась за ручку, оглянулась на мужа и с горечью произнесла:

— Мы женаты десять лет, и все это время я была тебе хорошей женой. Разве у тебя есть основания жаловаться? Неужели в твоем сердце нет ни капли любви ко мне?

Продолжая сидеть за столом, лорд Стэнли вскинул на меня глаза; перо в его руке замерло над серебряной чернильницей.

— Когда мы с тобой заключали брак, ты убеждала меня, что целиком и полностью предана Богу и единственной, святой для тебя цели. Я же честно признался, что целиком и полностью предан своей семье и карьере. Ты говорила, что тебя привлекает непорочная жизнь монахини и соблюдение целибата; я согласился принять это в своей будущей жене, которая к тому же принесла мне богатство, знатное имя и сына, имеющего полное право претендовать на английский престол. Так что слова о любви тут совсем ни к чему; нас с тобой объединяет нечто большее — общие интересы. И мне известно совершенно точно, что ради нашего общего дела ты более верна мне, чем это возможно во имя какого бы то ни было чувства. Если бы ты была женщиной, подвластной воле любви, то давным-давно уехала бы к сыну и к Джасперу. Но ни для тебя, ни для меня любовь не играет роли. Ты жаждешь власти, Маргарита, власти и богатства; и я хочу того же. И ничто иное не имеет для нас столь же существенного значения; ради этого мы готовы пожертвовать буквально всем.

— Но я действую по велению Бога, — запротестовала я.

— Да, поскольку считаешь, что Господу угодно видеть твоего сына на английском престоле. Не думаю, что твой Бог когда-либо давал тебе иной совет. Ты слышишь только то, что желаешь услышать. И тебе кажется, что это Он направляет тебя в твоих предпочтениях.

Я покачнулась, словно муж ударил меня.

— Как ты смеешь! Я прожила жизнь, служа Господу!

— Но Он почему-то всегда призывает тебя стремиться к власти и богатству. Неужели ты совершенно уверена, что слышишь не свой собственный голос, даже когда вокруг бушует буря, пожар или землетрясение?

— Повторяю! — злобно оскалившись, воскликнула я. — По воле Господа мой сын будет сидеть на английском троне! И те, кто сейчас смеется над моими видениями и сомневается в моей избранности, станут называть меня «ваше высочество, королева-мать»! А подписывать свои послания я буду «королева Маргарита»…

Кто-то настойчиво постучал в дверь, потом нетерпеливо подергал дверную ручку.

— Милорд!

— Войдите! — крикнул Томас, узнав голос своего личного секретаря Джеймса Пирса.

Я немного отступила от двери, Пирс проскользнул внутрь, коротко кивнул мне и тут же проследовал к столу моего мужа.

— С королем случилось несчастье, — в волнении сообщил он. — Его величество серьезно болен.

— Да, знаю. Он еще вчера вечером чувствовал себя плохо. По-моему, просто переел в очередной раз.

— Сегодня ему гораздо хуже. Собрали консилиум, сейчас врачи пускают ему кровь.

— И каков их прогноз? Неужели все так серьезно?

— Судя по всему, да.

— Я немедленно отправляюсь во дворец.

Стэнли отшвырнул перо и широкими шагами подошел ко мне, по-прежнему стоявшей рядом с приоткрытой дверью. Низко, точно любовник, наклонившись ко мне и интимным жестом приобняв меня за плечи, он быстро прошептал мне в самое ухо:

— Если он действительно серьезно болен, если он умрет и в стране будет править регент, то твой сын, вернувшись домой, окажется среди членов регентского совета и в двух шагах от трона. Преодолеть такое расстояние ему будет совсем нетрудно. Особенно если он проявит себя как верный слуга отечества и вызовет симпатии англичан, которые в таком случае вполне могут предпочесть молодого представителя дома Ланкастеров малолетнему принцу из дома Йорков. Скажи, ты хочешь заняться чтением и вышивкой и впоследствии продолжить наш спор о твоем призвании и о превратностях любви или предпочтешь сопроводить меня и выяснить, действительно ли король Эдуард при смерти?

Я даже отвечать не стала, просто молча взяла супруга под руку, и мы поспешили во дворец. Наши лица были бледны от тревоги за здоровье короля, которого, как известно, мы оба очень любили.

Всего через четыре недели после этого поспешного обмена мнениями я уже торопливо сообщала Джасперу совершенно невероятные новости:

Лорд Стэнли стал герцогу Ричарду таким же надежным советником, как некогда королю Эдуарду. Все шло так, как мой муж задумал; раньше он преданно служил монарху, а теперь — Ричарду, которого сам покойный король назначил лордом-протектором и который должен был оставаться в этой должности всего несколько коротких недель, предшествовавших коронации принца Эдуарда. Затем Ричард должен был передать все — и трон, и власть — этому ребенку, и тот стал бы руководить Англией как полноправный король. Мне было крайне интересно посмотреть, кто из семьи Риверс сумеет выжить за время правления этого мальчика, надевшего одну из величайших корон мира и находящегося в полном подчинении у собственной матери — проклятой ведьмы, посмевшей укрыться в святом убежище. Очень немногие без оглядки доверились бы какому-то мальчишке, а уж его матери-колдунье — и подавно.

С другой стороны, кто из сыновей Йорка когда-либо мог добровольно отказаться от власти и передать трон другому претенденту? И Ричард, несомненно, просто так не отдаст корону и скипетр сыну женщины, которая его ненавидит. Впрочем, какие бы сомнения нас ни терзали, все мы так или иначе готовились к коронации юного Эдуарда: с нас снимали мерки для праздничных нарядов, а в Вестминстерском аббатстве был уже почти построен специальный помост для прохождения королевской процессии. Овдовевшая королева Елизавета, должно быть, постоянно слышала у себя над головой стук молотков и визг пил; она по-прежнему жила в нижних этажах аббатства, опасаясь покинуть убежище. Королевский совет, явившись к ней в полном составе, потребовал у нее отправить в Тауэр и ее девятилетнего сына Ричарда, чтобы его старший, двенадцатилетний брат Эдуард «не скучал в одиночестве». Елизавета не сумела отказать им, да у нее и не было особых причин для отказа, кроме, может, ненависти к герцогу Ричарду. Так что она уступила их требованиям, и теперь уже оба королевских отпрыска находились в Тауэре, в королевских покоях, в ожидании дня коронации.

Я отвечала за подготовку нарядов для торжества, мне приходилось без конца встречаться с главной кастеляншей дворца и ее помощницами и следить за тем, какие платья шьют для самой вдовствующей королевы, для принцесс и для придворных дам. О нарядах для королевской семьи нужно было позаботиться в любом случае, исходя из того предположения, что королева все-таки покинет свое убежище и примет участие в коронации, а значит, как обычно, пожелает одеться изысканно. Мы наблюдали за тем, как служанки чистят королевскую горностаевую мантию и как белошвейки пришивают бесчисленные перламутровые пуговки. Однажды главная кастелянша невзначай обронила, что вот, дескать, жена Ричарда Анна Невилл, герцогиня Глостер, никакого платья в королевской гардеробной не заказывала.

— Ее, наверное, неправильно поняли, — возразила я. — Ведь у себя в замке Шериф-Хаттон она никак не сумеет заказать наряд, подходящий для такого праздника. Да ей попросту не успеют ничего сшить вовремя.

Кастелянша пожала плечами и вытащила из шкафа какое-то платье, отделанное бархатом. Она сняла надетый сверху полотняный чехол, раскинула платье передо мной и произнесла:

— Даже не знаю, как быть. Но никакого заказа от герцогини Глостер я не получала. Что же делать?

— Просто приготовьте наряд, соответствующий ее размерам, — ответила я равнодушно и тут же перевела беседу в другое русло.

А потом поспешила домой и бросилась на поиски мужа. Он работал в кабинете над указом, согласно которому каждый английский шериф[41] должен был явиться в Лондон и присутствовать на коронации принца.

— Я занят. В чем дело? — раздраженно спросил он, когда я открыла дверь в его кабинет.

— Анна Невилл не заказала ни одного платья для предстоящей коронации! Что ты думаешь об этом?

Думал он то же, что и я, и так же быстро все понял. Отложив перо, он жестом поманил меня к себе, и я, плотно затворив дверь, подошла, испытывая легкий радостный трепет от того, что мы с ним снова заодно и являемся соучастниками заговора.

— Анна никогда и ничего не делает по собственной воле. Судя по всему, муж велел ей не ездить в Лондон, — рассудил мой супруг. — Но зачем ему запрещать жене эту поездку?

Я молчала, поскольку знала, что Стэнли и сам сообразит довольно быстро.

— Значит, платья у нее нет, на коронацию она не собирается… Видимо, он сказал ей, что ехать не стоит, поскольку никакой коронации не будет, — заключил он тихо. — И стало быть, все это, — он обвел рукой стопки бумаг, — устроено лишь с целью чем-то занять нас, вселить в нас уверенность, что коронация состоится.

— Возможно, Ричард приказал жене не ездить в Лондон из опасения, что здесь могут вспыхнуть беспорядки. Может, ему кажется, что только дома она будет в безопасности.

— Разве кто-то собирается устраивать беспорядки? По-моему, все хотят, чтобы принц был поскорее коронован. И только один человек с удовольствием помешал бы ему стать королем; тот самый человек, который больше всех от этого выиграет.

— Сам герцог Ричард Глостер?

Муж кивнул и задал главный вопрос:

— Итак, что же мы можем сделать со столь драгоценными сведениями? Как наилучшим образом ими распорядиться?

— Я поставлю в известность вдовствующую королеву, — предложила я. — Если она собиралась поднять армию, то лучше ей сделать это прямо сейчас. И пусть уберет своих сыновей куда-нибудь подальше, выведет их из-под крыла Ричарда. Если мне удастся убедить Елизавету пойти против регента, назначенного ее мужем, тогда у Ланкастеров еще есть шанс.

— Передай ей, что герцог Бекингем, вполне возможно, перейдет на ее сторону, — тихо добавил лорд Стэнли, когда я уже была на пороге.

Я тут же остановилась и, не веря собственным ушам, уточнила:

— Генри Стаффорд?

Он был племянником моего второго мужа, я помнила его еще маленьким мальчиком, который унаследовал титул герцога после смерти деда. А королева затем чуть ли не силой заставила его жениться на своей сестре. С тех самых пор он возненавидел семейство Риверс и, разумеется, вряд ли мог теперь оставаться им верным. Ясное дело, он одним из первых поддержал Ричарда и переметнулся на его сторону. Он также присутствовал, когда Ричард арестовывал Энтони Риверса. Легко догадаться, как приятно ему было видеть униженным своего шурина.

— Но ведь Генри Стаффорд королеву терпеть не может! — удивленно воскликнула я. — Он попросту ненавидит ее, как, впрочем, и собственную жену Екатерину, родную сестру королевы. Я знаю это совершенно точно. Я хорошо помню, как его оженили. Ради Риверсов он никогда бы не пошел против Ричарда.

— У него имеются свои честолюбивые планы, — мрачно изрек мой муж. — Он тоже королевской крови и, видимо, считает, что если трон можно отнять у принца Эдуарда, то его можно отнять и у Ричарда. Он присоединится к королеве, делая вид, что намерен защитить ее сына, а затем, если победа будет за ними, постарается сам захватить трон.

Думала я быстро. Семейке Стаффорд, за исключением моего слабого и весьма скромного в своих амбициях мужа Генри, всегда были свойственны чрезвычайная гордость и спесь. Стаффорд назло королеве поддержал Ричарда в борьбе с Риверсами, но теперь действительно вполне мог преследовать и собственные, далеко идущие цели.

— Хорошо, раз ты так хочешь, я скажу об этом королеве, — согласилась я. — Но по-моему, союзник Генри Стаффорд совершенно ненадежный. Приняв его помощь, Елизавета проявит редкую глупость.

Лорд Стэнли снова улыбнулся — на этот раз скорее волчьей, а не лисьей улыбкой, хоть и носил прозвище лис, — и произнес:

— У нее не так уж много друзей, выбирать не из кого. Так что, по-моему, королева его предложению очень даже обрадуется.

Да, теперь мы, как и планировали, находились в одном шаге от трона. Во время торжественной процессии мой муж шел за королем, держа в руках булаву констебля,[43] я же несла шлейф новой королевы Анны. Сразу за мной следовала герцогиня Саффолк, чуть дальше — герцогиня Норфолк. Но именно я была ближе всех к королеве, и когда ее помазали священным миром, до меня даже долетел его мускусный аромат.

Ричард не пожалел золота и устроил пышнейшую церемонию. Сам он был облачен в пурпурный бархат, над ним несли балдахин из золотой парчи. За ним шел мой родственник Генри Стаффорд, молодой герцог Бекингем, в синем роскошном плаще, на котором золотой нитью был вышит его герб, огромный, как колесо телеги. Одной рукой Бекингем поддерживал мантию короля, в другой сжимал посох главного камергера Англии — эту должность он получил от Ричарда в награду за помощь. Но рядом с герцогом не было Екатерины Вудвилл, его жены и сестры вдовствующей королевы. Герцогиня Бекингем не приехала на коронацию узурпатора, отнявшего королевский трон у ее родственников, так что в паре со своим мужем-предателем она так и не появилась. И он, по-моему, был даже рад этому. Герцог всегда ее ненавидел — из-за ее родни, из-за того, что ей удалось одержать над ним победу, когда он был еще совсем молод, а она уже стала свояченицей короля. И нынешняя церемония была еще только началом долгой череды унижений, которые затем обрушились на бедную Екатерину.

Весь день я как привязанная ходила за королевой. Во время обеда в Вестминстерском дворце я тоже сидела неподалеку от нее за столом для придворных дам, наслаждаясь разными восхитительными кушаньями. Сам главный союзник Ричарда поклонился нашему столу и, в частности, мне. Этот торжественный обед был не менее великолепен, чем те, что устраивались по особым случаям при дворе Эдуарда. Ели, пили и танцевали не просто до полуночи, а почти до утра. Во всяком случае, мы со Стэнли покинули дворец, когда уже рассвело, и поплыли на своем барке вверх по реке, к дому. Устроившись на корме, я, укутанная в меха, не сводила глаз с маленького огонька, светившегося в низком, почти на уровне воды, окошке в полуподвальном этаже огромного мрачного аббатства. Я была уверена, что над темной водой горит свеча, зажженная королевой Елизаветой, точнее, бывшей королевой, которую каждый теперь норовил окрестить шлюхой, которую теперь даже вдовой Эдуарда не признавали; это она не спала в своем убежище, прислушиваясь к звукам триумфального пиршества, устроенного ее заклятым врагом. И вдруг я подумала, что сегодня она точно так же видит, как я проплываю мимо на своем прекрасном барке, направляясь домой из королевского дворца, как несколько лет назад видела на барке меня с моим сыном, когда мы плыли во дворец представить моего мальчика королю Генриху. Тогда она тоже находилась в убежище.

Казалось бы, я должна торжествовать, взяв над ней верх, но меня отчего-то бил озноб, и я лишь плотнее куталась в меха, про себя отметив, как эта маленькая светящаяся точка напоминает чье-то злобное око, сверкающее над темными водами Темзы. Ведь однажды Елизавета уже сумела победоносно покинуть это жалкое убежище. И я не сомневалась: она станет бороться с Ричардом всеми возможными способами, наверняка она уже плетет интриги; и она снова выйдет из заточения навстречу успеху.

В тот же день, когда я отправила сыну это письмо, мне тайно передали длинное послание от моего старинного друга епископа Джона Мортона,[44] который был освобожден из Тауэра под присмотр герцога Бекингема и жил теперь в его поместье Брекнок.

Прочитав письмо, я подняла голову и заметила, что одна из моих фрейлин внимательно на меня смотрит.

— Что с вами, миледи? — с тревогой спросила она. — Вы сначала очень сильно побледнели, а теперь вдруг ваше лицо залилось румянцем.

— Да, мне действительно что-то не по себе, — ответила я. — Прошу вас, разыщите доктора Льюиса и отправьте ко мне.

Наконец-то я получила то, что мне причиталось. Я унаследовала королевство, о котором мечтала, молясь Девственнице Жанне и стремясь стать такой, как она, единственная девушка на свете, которая не только предвидела возрождение своей страны, но и поняла — узнав об этом от самого Господа Бога! — что для этого следует сделать. Мои покои в нашем со Стэнли лондонском доме превратились в секретный штаб по подготовке мятежа; каждый день там появлялись гонцы, принося и унося вести о том, как идет сбор рекрутов и их вооружение, отсылая или, напротив, доставляя денежные средства, а также тайно вывозя из города собранное оружие. На моем рабочем столе, некогда заваленном книгами — свидетельствами моей преданности наукам, — теперь были расстелены тщательно скопированные карты, а в запертых ящичках стола прятались коды к расшифровке секретных посланий. Мои фрейлины привлекали к общему делу мужей, братьев и даже отцов, заставляя их клясться, что они свято сохранят тайну. Мои друзья-церковники как в столице, так и в моих провинциальных владениях, также поддерживали постоянную связь друг с другом, опутывая всю страну паутиной конспирации. Я сама решала, кому из них можно доверять, а кому не стоит, и всегда в первый раз обращалась к каждому лично. Не менее трех раз в день я молилась, преклонив колена у алтаря, и мой Бог благословлял меня на эту праведную борьбу.

Доктор Льюис по-прежнему являлся ниточкой между мной и королевой Елизаветой; почти каждый день он посещал ее, а она, в свою очередь, ставила задачи тем, кто еще оставался верен ей и принцам Йоркским; среди этих людей были и ее братья, и аристократы, и ее старые, надежные слуги. Братья Елизаветы и ее сын от первого брака с Джоном Греем рассредоточились по разным городам поблизости от Лондона и втайне вербовали на свою сторону всех, кто готов защищать Йорков; я же вербовала всех, кто готов сражаться за Ланкастеров. Мой управляющий Реджинальд Брей успевал повсюду, а мой дорогой друг епископ Джон Мортон, все еще находившийся как пленник в доме герцога Бекингема, но успевший с ним подружиться, каждый день сообщал герцогу, как успешно продвигаются у нас дела и как идет подготовка войска. Мне же Мортон писал, что сам Бекингем втайне вооружает собранную им многотысячную армию. Всем своим людям я гарантировала, что мой сын, одержав победу, непременно женится на принцессе Йоркской и объединит страну. Эта идея многим пришлась по вкусу и привлекла в наши ряды новых соратников. Однако самих Йорков, как и большую часть простого люда, судьба моего сына совершенно не интересовала; им хотелось одного: освободить принцев. Ради этого они сплотились с нами против Ричарда; да они пошли бы на сговор с любым союзником, даже с самим дьяволом, если бы он помог спасти сыновей Эдуарда!

Герцог Бекингем, судя по всему, пока был верен нашим общим планам, но я не сомневалась: у него есть и свой план, весьма отличный от моего. Впрочем, мне он обещал, что проведет всех своих вассалов, а также тех, кто верен Тюдору, через уэльские болота, затем переправится с ними через Северн и пересечет западную границу Англии.[46] Примерно в то же время мой сын Генри должен был высадиться со своим войском на южном побережье Англии и устремиться на север. Армия вдовствующей королевы была собрана в южных графствах, где она пользовалась максимальной поддержкой. Ричард по-прежнему находился в северных графствах, и было ясно, что ему придется буквально по крохам, на ходу формировать отряды, продвигаясь на юг, к Лондону, и по дороге встретиться не с одной, а с тремя вражескими армиями. В общем, ему оставалось лишь выбрать место своего последнего боя, где его и настигнет смерть.

Джаспер и Генри приняли в свое войско вчерашних заключенных и уличных бродяг из самых неблагополучных городов Северной Европы. Среди их наемников были и отъявленные мерзавцы, и отчаявшиеся узники, которых выпустили из тюрьмы с одним условием: либо они честно воюют под знаменем Тюдора и в случае победы обретают свободу и часть добычи, либо возвращаются в тюрьму. Мы даже не надеялись, что они выдержат более одной массированной атаки, и уж совсем не верили ни в их преданность, ни в то, что они будут верны данному слову. Но уже одной численности этого войска должно было хватить для победы в битве. Джаспер собрал целых пять тысяч таких людей и действительно отлично их подготовил, так что теперь они способны были нагнать страху на жителей любой страны.

Ричард, находясь далеко в Йорке и наслаждаясь преданностью его жителей, для которых он был любимым сыном, понятия не имел о наших замыслах, о готовящемся в самом сердце Англии мятеже; впрочем, он был достаточно проницателен и отдавал себе отчет, что мой сын Генри Тюдор представляет собой нешуточную опасность, и все пытался убедить короля Людовика Французского создать с ним союз, условия которого предполагали бы выдачу моего сына. Кроме того, Ричард надеялся заключить перемирие с Шотландией. Он также понимал, что рано или поздно мой сын начнет собирать войско; знал он и о помолвке Генри с принцессой Йоркской, и о некоем общении между моим сыном и королевой Елизаветой, а потому вполне мог предположить, что совместные действия они начнут либо осенью, при благоприятных ветрах, либо весной. Да, все это было Ричарду известно, и наверняка он опасался новой войны. Однако он понятия не имел, какое место во всем этом отведено мне; он так и не сумел разобраться, кто я: верная жена его надежного союзника, которого он купил щедрым жалованьем, высокой должностью и подачками, или прежде всего мать человека, имеющего все права на престол. Так что королю приходилось смотреть в оба и выжидать, гася собственные страхи, недоумения и сомнения.

Но самое главное, Ричард до сих пор не замечал той огромной тени, что накрыла собой все его надежды и подточила сами основы его безопасности: он не догадывался, что его соратник и ближайший друг герцог Бекингем, человек, который помог ему взойти на трон, который присягал ему на верность, который был до мозга костей ему предан, который стал ему почти братом, не только пошел против него, но и поклялся его уничтожить. Бедный Ричард! Не ведая ни о чем, он пировал себе в Йорке, упиваясь победой и любовью своих северных друзей и сородичей, понятия не имея о том, что его лучший друг, которого он полюбил, как брата, и впрямь оказался таким же, как все братья Йорки: таким же лживым, ревнивым и завистливым.

Всю ночь я простояла на коленях в часовне, но так и не поняла, услышал ли Господь мои мольбы сквозь дьявольский вой бури. Генри вышел в море из бретонской гавани на пятнадцати военных кораблях и с пятитысячной армией, но почти все потерял во время шторма, лишь двум кораблям удалось с огромным трудом добраться до южного берега Англии. Там им сразу же стало известно о том, что Бекингем побежден разлившейся рекой, воды которой легко погасили пожар мятежа, а Ричард, не замочив башмаков, поджидает тех, кто сумел выжить, чтобы казнить как предателей.

И Генри, вновь повернувшись спиной к стране, которая должна была бы принадлежать ему, поднял паруса и поплыл обратно в Бретань. Да, он бежал, точно слабовольный трус, и оставил меня здесь без защиты, когда Ричарду, несомненно, стало ясно, что именно я виновна в заговоре и попытке восстания. Мы с сыном снова были разлучены, хотя и встретиться даже не успели; теперь мне казалось, что эта разлука станет вечной. Генри и Джаспер бросили меня, заставили лицом к лицу встретиться с королем, который, горя жаждой мщения и обезумев от ярости, шел на Лондон, точно неумолимый враг, стремящийся захватить чужую территорию. Доктор Льюис исчез, скрывшись в Уэльсе; епископ Мортон, сев на первое же судно, способное поднять паруса после таких штормов, отбыл во Францию; люди Бекингема под прикрытием низко висящих темных туч потихоньку ускользнули из столицы; родня королевы тоже разными путями пробиралась в Бретань и присоединялась к тому, что осталось от временного двора моего сына. Зато мой муж, как ни в чем не бывало, приехал в Лондон в свите короля Ричарда, красивое лицо которого прямо-таки почернело от бешеного гнева. Такой гнев способен испытывать только предатель, которого, в свою очередь, тоже предали.

— Он все знает, — кратко и без малейшего сочувствия сообщил лорд Стэнли, прямо в дорожном плаще входя в мою спальню. — Он знает о твоем преступном сговоре с королевой Елизаветой и подвергнет твои действия судебному расследованию. У него имеется по меньшей мере полдюжины свидетелей. Многим мятежникам из Девона и даже из восточных графств не только известно твое имя, у них имеются и твои письма.

— Но, муж мой, он же не осмелится…

— Ты, безусловно, виновна в предательстве, а это карается смертью.

— Однако если он думает, что ты верен ему…

— Я действительно ему верен, — поправил меня супруг. — Это отнюдь не вопрос чьего-то мнения, это факт. И дело не в том, что король думает, — дело в том, что он видит собственными глазами. Пока Бекингем добирался к месту назначенной встречи, пока ты упорно призывала своего сына вторгнуться на территорию Англии и платила мятежникам, пока Елизавета поднимала южные графства, я постоянно был рядом с королем. Я давал ему советы, я ссужал его деньгами, я велел своим людям защищать его, преданный, как и все северяне. И теперь он доверяет мне так, как никогда не доверял прежде. Мой сын собирает для него армию.

— Но армия твоего сына была предназначена мне! — воскликнула я.

— Мой сын будет это отрицать, и я тоже. Мы заявим, что ты лжешь, и никто ничего не докажет. Никогда.

Помолчав, я неуверенно спросила:

— А ты, муж мой, вступишься за меня?

Он озадаченно посмотрел на меня, словно вполне мог ответить «нет».

— Ну, тут стоит поразмыслить, леди Маргарита. Мой король Ричард исполнен гнева и горечи; он никак не может смириться с тем, что даже герцог Бекингем, его лучший друг, его единственный друг, оказался изменником. А ты? Он был потрясен тем, что ты неверна ему. Ты, которая несла во время коронации шлейф его жены, ты, которая стала ей другом, ты, которая приветствовала ее, когда она прибыла в Лондон. Для Ричарда это стало болезненным предательством. Непростительным. И он считает тебя не менее лживой, чем Бекингем, твой родственник. Кстати, Бекингема он велел казнить на месте.

— Бекингем мертв?

— Да, ему отрубили голову прямо на рыночной площади в Солсбери. Ричард не пожелал даже увидеться с ним, слишком уж был разгневан. И король полон ненависти к тебе. Ведь именно ты сказала королеве Анне «Добро пожаловать в столицу вашего королевства», а она так тосковала по Лондону. Ты, преклонив колено, клялась Ричарду в преданности и желала добра. А потом коварно рассылала письма всем ланкастерцам, сохранившим к нему неприязнь, и извещала, что война Алой и Белой розы начинается снова, но на этот раз непременно победишь ты.

Я скрипнула зубами.

— Что же мне делать? Бежать? Тоже бежать в Бретань?

— Интересно, дорогая, как ты туда попадешь?

— У меня есть сундучок с золотом и личная охрана. Я могу подкупить любого капитана, и он возьмет меня на борт. Если я прямо сейчас спущусь в лондонский порт, то смогу уплыть почти немедленно. Или, в крайнем случае, из Гринвича. Также можно верхом добраться до Дувра или Саутгемптона…

Муж взглянул на меня с улыбкой, и я вспомнила, что его прозвали Лисом именно благодаря способности выжить в любой ситуации, умению ловко запутать след и удрать от любой погони.

— Да, конечно, все это было бы возможно, но, к сожалению, вынужден тебя огорчить: король именно меня назначил твоим тюремщиком, так что я никак не могу позволить тебе убежать. Кроме того, Ричард передал мне все твои земельные владения, а также прочее имущество и подписал соответствующий указ вопреки нашему брачному контракту. Так что все, чем ты владела до замужества, теперь принадлежит мне, как и то, что досталось тебе в наследство от Тюдора, как и то, что ты получила после смерти Стаффорда и твоей матери. Я уже поручил надежным людям изъять из твоих покоев драгоценности, документы и деньги. Все твои слуги арестованы, а фрейлины заперты в своих комнатах. Ну а твои вассалы и друзья сами догадаются, что у тебя нет возможности призвать их на помощь; впрочем, теперь это мои вассалы.

У меня перехватило дыхание. На несколько минут я полностью утратила дар речи и просто смотрела на него.

— Ты ограбил меня? Ты воспользовался ситуацией и предал меня?

— Тебе предстоит жить в нашем доме в Уокинге, хотя отныне это мой дом, и ты не имеешь права его покидать. Прислуживать тебе будут мои люди; все твои прежние слуги будут уволены. Ты не сможешь видеться ни со своими старыми слугами, ни с фрейлинами, ни с духовником. И тебе запрещено с кем-либо встречаться или переписываться.

Мне было трудно осознать всю глубину и масштаб его измены. Он отнял у меня все.

— Это ты выдал меня Ричарду! — презрительно бросила я. — Это ты предал всех участников заговора! Это ты, положив глаз на мои богатства, сначала подталкивал меня к участию в мятеже, а потом постарался уничтожить, получив от этого огромную выгоду. Это ты приказал герцогу Норфолку отправиться на юг, в Гилдфорд, и подавить восстание в Гемпшире. Ты намекнул Ричарду, что ему следует остерегаться герцога Бекингема. Ты сообщил ему, что королева готовит восстание и я на ее стороне.

— Нет, — покачал головой лорд Стэнли. — Я не враг тебе, Маргарита. И, между прочим, будучи твоим мужем, я неплохо тебе послужил. Никто другой не спас бы тебя от позорной смерти предательницы, которой ты по всем статьям заслуживаешь. Этот домашний арест был наилучшим выходом. Большего даже я не смог бы для тебя сделать. Я спас тебя и от Тауэра, и от эшафота. Я спас твои земли от конфискации, а ведь на них сразу могли наложить арест. Я спас тебе жизнь, ты поселишься в моем доме как моя жена, в полной безопасности. И я по-прежнему нахожусь в самом центре событий, благодаря чему мы легко выясним, какие еще планы возникнут у короля в отношении твоего сына. Теперь Ричард, несомненно, захочет уничтожить Генри Тюдора и пошлет в Бретань своих шпионов, приказав им убить его. Этим неудачным мятежом ты подписала своему сыну смертный приговор. Теперь только я могу спасти его. Тебе бы следовало меня благодарить.

Но я не могла толком соображать; мысль моя оказалась не в состоянии пробиться сквозь эту путаную сеть угроз и обещаний.

— А как же Генри?

— Ричард не остановится, пока твой сын не умрет. Повторяю: теперь только я могу спасти его.

— Значит, мне предстоит стать твоей пленницей?

Лорд Стэнли кивнул.

— И мне будет передано все твое состояние. Но это ничего не значит, Маргарита. Не бери в голову. Подумай о безопасности своего сына.

— Ты позволишь мне предупредить Генри о том, какая над ним нависла угроза?

Муж поднялся, давая мне понять, что разговор окончен.

— Конечно. Ты можешь писать ему сколько угодно. Но все твои письма будут проходить через мои руки, и доставлять их будут мои люди. Я должен делать вид, что полностью контролирую твою жизнь.

— Делать вид? — отозвалась я. — То есть, если я неплохо тебя изучила, ты опять будешь делать вид, а служить при этом и нашим, и вашим?

— Как всегда, — ответил он и на этот раз улыбнулся с явным удовлетворением.

Впереди у меня была долгая темная зима, которую мне предстояло провести в полной изоляции в Уокинге. Фрейлин у меня отобрали, обвинив их в подготовке изменнического заговора, и все мои друзья и посыльные, на которых я так полагалась, от меня отвернулись. Точнее, их не допускали ко мне. Ни с кем из них я не могла повидаться. Все слуги в доме были наняты моим мужем — моим тюремщиком! — и все они хранили верность ему одному, а на меня поглядывали искоса, как на неверную жену, предавшую и его самого, и его интересы. Я снова была окружена совершенно чужими людьми, снова была вынуждена находиться вдали от королевского дворца и от своих друзей, и мой сын, вместе со мной потерпевший поражение, по-прежнему был от меня очень далеко — ах, как далеко! Иногда я опасалась, что никогда его больше не увижу. Вдруг он откажется от своей великой цели, поселится в Бретани, женится на какой-нибудь обыкновенной девушке и сам тоже станет самым обыкновенным молодым мужчиной — не избранником Божьим, не тем, кто рожден стать великим и воплотить в жизнь идею, ради которой его мать претерпела смертные муки? Но разве мог сын той, кого сама Жанна д'Арк призвала следовать грандиозной цели, стать бездельником? Или пьяницей? Жалким пьяницей, который треплется в пивных, что стал бы королем, однако помешали невезение и ветер, вызванный ведьмой?

И все же перед Рождеством я нашла способ отправить Генри письмо, минуя Стэнли. Там не было ни благих пожеланий, ни рождественских шуток — слишком уж мрачные дни настали для обмена пустыми фразами и подарками. То явно был неудачный год для дома Ланкастеров. И в душе моей не хватало радости для рассылки кому-то наилучших пожеланий. Нам предстояла долгая и трудная работа, если Генри все же намеревался достичь трона; а Рождество казалось мне самым подходящим днем, чтобы начать все с чистого листа.

Той долгой зимой во время безрадостного Рождества и не менее безрадостного начала очередного года у меня вполне хватило времени поразмыслить о суетности собственных амбиций и греховном желании сбросить с трона законного правителя страны. Ближе к утру, когда непроницаемая ночная тьма медленно сменялась утренними сумерками, холодными и серыми, я опускалась на колени перед алтарем и обращалась к Богу с вопросами: почему Ты не благословил попытку моего сына отвоевать то, что должно принадлежать ему по праву? Почему позволил дождям и ветрам препятствовать ему? Почему не дал его кораблям пристать к родному берегу? Почему Ты, повелитель землетрясений, ветра и огня, не заставил эту бурю улечься ради моего Генри, как сделал в Галилее ради себя самого? Я спрашивала Господа: как Ты допустил, что Елизавета Вудвилл, вдовствующая королева Англии, будучи ведьмой, о чем знает каждый человек в нашей стране, смогла преспокойно покинуть свое убежище и вступить в диалог с королем-узурпатором? Почему она по-прежнему с легкостью отыскивает свой путь в жизни, а мой путь размыт дождями и завален камнями? Так, распростершись на холодных ступенях алтаря, я часами предавалась своему святому, покаянному горю.

И Бог все-таки услышал меня. После стольких ночей, проведенных в бдениях и постах, после стольких отчаянных молитв, мне был наконец дан ответ. И я, кажется, догадалась, почему Он ответил мне. Просто я сама пришла к пониманию того, что случилось.

Да, я поняла, что вся наша затея была омрачена грехом честолюбия и алчности и тень греховной женской жажды мести спутала наши планы. Да, планы эти строила женщина, считавшая себя матерью короля, не удовлетворенная участью обычной женщины. Главной нашей ошибкой было то, что свои действия мы основывали на тщеславном женском стремлении стать королевой. Во имя своего эгоистичного желания я была согласна сменить мир, лишь недавно установившийся в стране, на новую войну. Познать себя — значит познать все. И теперь я готова была покаяться не только в собственных прегрешениях, но и в том, какую роль мои личные амбиции сыграли в нашем общем поражении.

Впрочем, я была не права лишь в чрезмерном честолюбии, имевшем, по-моему, вполне законные основания, ну и еще в том, что слишком сильно хотела занять достойное место в обществе. Так что мой гнев был гневом праведным. За все следовало винить Елизавету Вудвилл. Это она, горя жаждой мести, по собственной прихоти вовлекла Англию в очередную войну; это она явилась к нам, исполненная гордости за дом Йорков, поглощенная мечтой посадить на трон своего сына; это она вечно задирала нос, уверенная в своей красоте и неотразимости. Мне, конечно, стоило отказаться от объединения с ней, ведь она стремилась достичь лишь собственных, греховных целей. Это ее, Елизаветы, необузданное желание обеспечить победу своему сыну и вывело нас за пределы Божьего терпения. Мне же надо было раньше увидеть, насколько она властолюбива, и отойти в сторону.

Но и я тоже натворила немало и теперь, осознав это, молила Господа простить меня. Главной моей ошибкой был союз с Бекингемом, непомерные амбиции которого и безбожная жажда власти навлекли на нас эти карающие дожди, а также с королевой Елизаветой, тщеславие и преступные страсти которой показались Господу нашему весьма неприглядными. И потом, неизвестно: вдруг это действительно она своим колдовством вызвала те непрекращающиеся ливни?

Мне, конечно, подобало поступить так, как Жанна д'Арк, когда она вскочила на коня и поскакала навстречу врагу в полном одиночестве, вооруженная лишь откровениями Царицы Небесной. А я связалась с грешниками, и какими грешниками! С женщиной, которая была вдовой сэра Джона Грея![47] С мальчишкой, которого эта женщина женила на своей сестре Екатерине Вудвилл! Это за их грехи я была наказана Богом. Но сама не была греховна — Господь знает все, Он знает и это. Однако же я позволила себе сотрудничать с ними; я, верная служанка Господа, разделила наказание, которое понесли эти грешники.

Мне было мучительно думать, что их неправедные деяния разрушают праведность моих помыслов; Елизавету во всеуслышание называли ведьмой и дочерью ведьмы, а Бекингема всю его недолгую жизнь считали себялюбивым павлином. Зачем я так оступилась, пойдя с ними на сговор? Мне следовало действовать в одиночку, слушать только себя и позволить им самостоятельно устраивать мятежи и совершать убийства. Мне следовало остаться в стороне от всего этого, но так уж вышло, а в итоге их провал стал и моим провалом, вызванные ими дьявольские дожди начисто смыли и мои надежды, их грехи пали и на меня. Я была жестоко наказана за их преступления.

Всю зиму и весну я размышляла над тем, что сделали не так мои бывшие союзники. Елизавета по-прежнему оставалась взаперти в своем убежище, и я была даже рада этому. Сама находясь под арестом в собственном доме, я представляла, как она сидит в мрачной крипте у самой воды и понимает, что потерпела поражение и угодила в ловушку. И вдруг, уже в середине весны, от моего мужа пришло следующее послание:

Это письмо до такой степени меня разозлило, что я до самого вечера даже молиться не могла. Тогда я взяла коня и прогулялась верхом к дальнему концу нашего парка, а затем вокруг него — таковы были пределы моей свободы. Но я едва замечала нарциссы, качавшие в зеленой траве своими желтыми головками, и новорожденных ягнят в полях, пока не сумела взять себя в руки. Меня привело в ярость уже одно предположение, что принцы не были убиты и похоронены — хотя, несомненно, их убили, — а также дальнейшее вранье моего мужа, грозящее вызвать множество вопросов, насчет того, что принцев якобы выкопали из могилы и бросили в воды Темзы. Однако известие о том, что королева Елизавета вновь обрела свободу, а ее дочь процветает при дворе человека, которого ей полагается считать злейшим врагом своей семьи, потрясло меня до глубины души.

Как королева заставила себя заключить союз с тем, кого, по сути, должна обвинять в гибели своих сыновей? Вот что было для меня загадкой, вот что вызывало у меня особое отвращение. И как могла эта девица весело танцевать с придворными своего дяди-короля, если именно он был и убийцей ее братьев, и ее тюремщиком, из-за которого она лучшие годы детства и юности провела в заточении? Нет, это было попросту недоступно моему пониманию! Что же касается королевы, то она всегда отличалась тщеславием и стремилась лишь к собственному спокойствию и удовольствиям. Для меня не было ничего удивительного в том, что ее вполне устроила перспектива поселиться в хорошеньком поместье, а также — несомненно! — возможность отличной пенсии и приятного, обеспеченного существования. Вряд ли она вообще была способна оплакивать своих сыновей, раз приняла свободу из рук их убийцы.

Поместье Хейтсбери, еще бы! Я прекрасно знала этот дом. Там ей, разумеется, будет в высшей степени удобно; мало того, она будет окружена роскошью, и, не сомневаюсь, хозяин поместья, Джон Несфилд, позволит ей заказывать все, что ей заблагорассудится. Мужчины всегда были готовы из кожи вон лезть, лишь бы угодить этой Елизавете Вудвилл. Стоило им увидеть ее хорошенькое личико, и они сразу резко глупели. Вот и на этот раз, даже подняв мятеж, во время которого полегло немало хороших людей, а я вообще потеряла все на свете, она, судя по всему, выйдет сухой из воды.

Впрочем, ее дочь, наверное, в тысячу раз хуже, раз приняла свободу на таких условиях, а теперь еще и блистает при дворе, шьет себе красивые наряды и служит фрейлиной у какой-то узурпаторши, отнявшей трон у ее матери, королевы Елизаветы! У меня просто слов не было, чтобы выразить охватившее меня возмущение; я даже молиться не могла; я попросту лишилась дара речи, видя подобное проявление лжи и тщеславия. Да уж, и эта Йоркская королева, и эта Йоркская принцесса показали, на что способны. Теперь я могла лишь придумывать для них наказание за то, что они покинули убежище, а сама я по-прежнему находилась под арестом и чувствовала себя поверженной в прах. Разве это честно после всего того, что нам довелось пережить вместе? Разве честно, что бывшей королеве Йорков в очередной раз удалось избегнуть смертельной опасности, избавиться от заточения и преспокойно поселиться в чудесном доме, в самом сердце Англии, воспитывать своих дочерей в надежде, что вскоре они удачно выйдут замуж за кого-то, выбранного ей самой из числа друзей и соседей-аристократов? Разве честно, что принцесса Йоркская после такого унижения стала фавориткой двора, обожаемой племянницей своего дяди и любимицей всего народа, а я окончательно сброшена со счетов? Господь не может действительно хотеть этого! Он не может позволить этим женщинам жить спокойно и счастливо, тогда как мой сын находится в ссылке! Нет, я не верю, что такова Его воля! Бог должен возжелать справедливости, должен возжелать для них справедливого наказания. Или даже их полного падения. Пусть же Он захочет, чтобы эта ветвь сгорела дотла! Пусть почует запах дыма от того костра, на котором они будут принесены в жертву. И пусть Господь знает: я стану послушным инструментом в Его руках, воплощением Его воли, если Он решит вложить оружие в мою руку.

Муж навестил меня, когда король совершал весеннюю поездку в Ноттингем, где вскоре планировал организовать штаб, готовясь к вторжению моего сына, которое, насколько было известно королю, вполне могло начаться если не в этом году, так в следующем или еще через год. Томас Стэнли каждый день охотился в моих лесах и с такой алчностью относился к добыче, словно и эта дичь, и сами леса принадлежали ему, а потом я припомнила, что так и есть, теперь все здесь принадлежит ему. Вечером он с аппетитом ел за обедом и наслаждался редкими винами, заложенными в погреб для меня и моего сына еще Генри Стаффордом. Впрочем, и эти вина тоже теперь принадлежали ему. Слава богу, сама я, в отличие от многих женщин, не питала особой приверженности к мирским удовольствиям, иначе не смогла бы скрыть своего презрения и даже отвращения, созерцая этот бесконечный парад бутылок на обеденном столе. Но Пресвятая Дева Мария уберегла меня от подобных мыслей; я думала лишь об успехе сына и о том, как исполнить волю Господа.

— Так Ричард действительно знает о планах Генри? — спросила я как-то вечером у мужа, пока он не успел до краев налиться вином, которым его снабжали мои погреба.

— Разумеется. У него полно шпионов даже среди немногочисленных придворных Генри. Благодаря созданной им шпионской сети любая весть моментально передается из одного конца страны в другой. Да без ведома Ричарда сейчас ни одна рыбачья лодка в Пензансе не причалит! Но и твой сын ведет себя весьма умно и осторожно. Насколько я слышал, у него имеется даже личный совет, но все конкретные планы он обсуждает только со своим опытным дядей Джаспером Тюдором и никому более не доверяет. По крайней мере, Ричарду ни разу не удалось сослаться на какие-то сведения, полученные из Бретани от его шпионов, о которых уже не было бы известно почти всем. И сейчас король не сомневается, что Генри Тюдор вновь снарядит корабли и при первой же возможности выйдет в море. Однако из-за прошлогодней неудачи твой сын может и задержаться, ведь та буря лишила его не только кораблей и людей, но и целого состояния; вряд ли он захочет опять рисковать и снаряжать новый флот. У нас многие считают, что теперь герцог Бретани откажет в помощи ему и его сторонникам и выдаст их королю Франции. Если они действительно окажутся во власти французского короля, то, можно считать, с ними будет полностью покончено. Вот и все, что пока известно Ричарду.

Я кивнула, а муж прибавил:

— Ты слышала, что Томас Грей, сын Елизаветы Вудвилл и придворный твоего сына, сбежал от него и пытается пробраться домой в Англию?

— Нет! — Я была потрясена. — И по какой же причине? С чего вдруг он покинул двор Генри?

Стэнли улыбнулся, глядя на меня поверх бокала.

— По-моему, ему попросту мать приказала вернуться домой и помириться с королем, как это сделали она и ее дочери. Тебе не кажется, что Елизавета не верит в причастность Ричарда к убийству ее мальчиков? И Генри Тюдора она отнюдь не считает той лошадкой, на которую надо ставить. А иначе зачем ей рассчитывать на полное примирение с королем? По-моему, она больше не хочет иметь с твоим сыном никаких дел.

— Одному Богу известно, что у нее на уме! — раздраженно воскликнула я. — Она всегда была особой ненадежной и никому не хранила верность. Ее заботили только собственные интересы. Да и умом она не слишком-то отличается.

— Между прочим, твоему сыну удалось перехватить Томаса Грея, когда тот был уже в пути, и вернуть обратно, — сообщил Стэнли. — Так что теперь Грей стал, по сути, пленником Тюдора. Или его заложником. Во всяком случае, не надежным союзником, который во всем его поддерживает, а это, по-моему, не слишком хорошо, ведь Генри помолвлен со сводной сестрой Грея, принцессой Йоркской. И теперь, полагаю, она эту помолвку расторгнет, поскольку ее братец отказался от клятвы верности, которую давал Тюдору. Кстати, подобное стечение обстоятельств не только нанесет урон вашему делу, но и сильно унизит самого Генри. Подозреваю, Йорки снова превращаются в ваших врагов.

— Девчонка не может сама расторгнуть эту помолвку! — рявкнула я. — Ее мать поклялась мне, что их брак будет заключен во что бы то ни стало. И я тоже дала ей такую клятву. А Генри прилюдно в Реннском соборе перед самим Господом обещал непременно взять в жены Елизавету Йоркскую. Так что ей придется обращаться за разрешением к самому Папе Римскому, если она все-таки решит отказаться от брака с Генри. Кстати, с чего это вдруг она заговорила о расторжении помолвки?

Улыбка моего мужа стала еще шире, и он тихо произнес:

— У нее есть постоянный поклонник.

— Какой там еще постоянный поклонник? Она не имеет права иметь ухажеров, раз помолвлена с моим сыном!

— И все-таки он есть.

— Какой-нибудь грязный паж, осмелюсь предположить?

Лорд Стэнли захихикал, словно услышал непристойную шутку.

— О нет! Не совсем так.

— Да ни один аристократ не унизит себя до брака с ней. И она сама, и все ее братья и сестры объявлены бастардами. Кроме того, она была прилюдно обручена с моим сыном, и приданое за ней ее дядя король обещал весьма умеренное. Да кому она нужна! Ведь она уже по меньшей мере трижды опозорена!

— Ну может, причина в ее красоте? Она же совершенно очаровательна, и ты это знаешь. У нее, право, самая прелестная улыбка на свете, в такие мгновения от нее просто глаз отвести невозможно. И нрав у нее веселый, и душа чистая. Елизавета — чудесная девушка и во всех отношениях настоящая принцесса. Такое ощущение, будто она наконец-то ожила, выйдя из убежища и оказавшись в высшем свете. Нет, я думаю, этот человек не просто ухаживает за ней, он по-настоящему в нее влюблен.

— И кто же он, этот глупец?

Стэнли прямо-таки засиял от радости.

— Ее поклонник. Тот, о котором я уже толковал тебе.

— Я поняла, но кто он, этот влюбленный болван?

— Сам король Ричард.

На мгновение я лишилась дара речи. Я просто предположить не могла такой мерзости, такой всепоглощающей похоти.

— Но он же ее родной дядя! — вырвалось у меня.

— Ничего страшного, они могут получить у Папы особое разрешение.

— Так ведь он женат!

— Ну и что? Ты же сама сказала: королева Анна бесплодна и, судя по всему, долго не протянет. Ричард может попросить ее просто отойти в сторонку; и это, кстати, не так уж неразумно. Ему необходим здоровый наследник — его сын, между прочим, снова болен. А Елизавета легко могла бы родить ему еще одного мальчика — Риверсы славятся своей плодовитостью, — которому он впоследствии и передал бы трон. Вспомни, как в этом отношении успешно действовала Елизавета Вудвилл, оказавшись на брачном ложе английских королей.

По кислому выражению моего лица муж догадался, что я и сама подумала об этом.

— Но она слишком молода, — не сдавалась я, — она годится ему в дочери!

— Согласись, это вряд ли когда-нибудь служило препятствием. И потом, в данном случае все не так уж страшно: между ними лишь четырнадцать лет разницы.

— Но он убил ее братьев, уничтожил ее дом!

— Уж кому-кому, а тебе-то прекрасно известно, что это неправда. Даже простые люди не верят, что Ричард — убийца принцев. Тем более теперь, когда королева помирилась с ним и, весьма довольная, живет в очаровательном сельском поместье, а ее дочери-принцессы приняты ко двору.

Я вскочила из-за стола, забыв даже произнести слова благодарственной молитвы, настолько я была раздражена и встревожена.

— Ричард никак не может всерьез надеяться на брак с принцессой Елизаветой. Не сомневаюсь, он намерен соблазнить ее, опозорить и сделать недостойной моего Генри.

— Недостойной моего Генри! — Мой муж громко расхохотался. — Как будто Генри имеет возможность сам выбирать! Будто выйти за него замуж — невероятная удача! Будто эта помолвка — не твоих рук дело, и это не ты связала его с принцессой Елизаветой. Как, впрочем, и ее связали с ним.

— Да Ричард просто сделает ее своей шлюхой! Он опозорит и ее, и всю ее семью!

— Мне так не кажется. По-моему, он действительно ее любит, любит по-настоящему. Впервые в жизни король Ричард влюбился. Достаточно хоть раз понаблюдать, как он смотрит на принцессу Елизавету — с изумлением, как на какое-то чудо. Это что-то необыкновенное! Наверное, именно в ней он видит сейчас смысл своей жизни. Словно она и впрямь его белая роза.

— А она? — небрежно обронила я. — Она-то, надеюсь, держится на достойном расстоянии? Она-то понимает, что ни в коем случае не должна терять самоуважения? Ей бы следовало более всего заботиться о собственной чистоте и добродетели, если она считает себя принцессой и надеется стать королевой.

— Она обожает его, — ответил Стэнли просто. — И это заметно всем. Да она вся светится, стоит ему появиться в комнате, а уж если она танцует с кем-то другим, то постоянно нежно ему улыбается, а он прямо глаз с нее не сводит. Нет, они явно влюблены друг в друга, это даже глупцу очевидно. Между ними самая настоящая любовь, ни больше ни меньше.

— Значит, она ничуть не лучше любой уличной шлюхи, — отрезала я и решительно направилась к двери, потому что была более не в силах продолжать эту беседу. — Я непременно напишу ее матери, передам ей свои соболезнования по этому поводу и пообещаю молиться за ее дочь, покрывшую себя таким позором. Впрочем, меня поведение этой девчонки ничуть не удивляет. Яблочко от яблони недалеко падает. Мать была шлюхой, но, оказывается, и дочь ничуть не лучше.

Закрывая за собой дверь, я слышала насмешливое хихиканье мужа и, к своему изумлению, вдруг осознала, что меня всю трясет, а щеки мокры от слез.

И снова я ждала, ждала, а что мне еще оставалось? С помощью Неда Партона я отправила немало писем, и Джаспер отвечал мне — в высшей степени вежливо, но как самой обыкновенной женщине, утратившей всякую власть, живущей далеко и ровным счетом ничего не смыслящей в сложившейся обстановке. Я догадывалась о причине этого: неудавшийся мятеж, который стоил им армии и флота, разрушил их веру в меня как сообщницу, обладающую значительной властью в той стране, которую они надеялись захватить. Стояли жаркие летние дни, в полях созревали зерновые, на лугах начался сенокос; и когда косари выходили на заготовку сена, я чувствовала себя такой же жалкой, как те несчастные зайцы, которые, спасаясь от острых кос, бросались наутек и попадали прямиком в расставленные силки, поскольку не понимали, где искать спасения.

Итак, я настрочила множество писем и без конца велела Неду Партону развозить их. Я хорошенько выбранила Елизавету Вудвилл, эту бывшую королеву, за поведение ее дочерей, о котором мне постоянно докладывали, добавляя все больше подробностей. Многие восторгались изысканными нарядами этих девиц, восхищались тем, какое высокое место они занимают при дворе, как они очаровательны и веселы, каким неподдельно легким, типичным для всех Риверсов обаянием они обладают, с каким искренним удовольствием переходят от одного развлечения к другому. Если раньше некоторые лишь намекали на то, что бабушка принцесс Жакетта Риверс была ведьмой, праправнучкой водной богини Мелюзины, то теперь многие пришли к выводу, что и все дочери Елизаветы Вудвилл тоже в определенной степени владеют магией. А самой лучшей и красивой из них была та, которую мой сын Генри намеревался взять в жены. Но теперь эта девушка вела себя так, словно напрочь забыла и о Генри, и об их помолвке. Я написала Елизавете, требуя объяснений, поскольку она нарушила свою клятву; написала этой тщеславной девчонке, принцессе Йоркской, и осыпала ее упреками; написала своему сыну Генри, напомнив о его долге, — но никто, никто не потрудился мне ответить!

Одна в своем старом доме, я чувствовала себя ужасно одинокой — хотя всю жизнь, казалось бы, только и мечтала об одиночестве и возможности целиком посвятить себя Богу. Но я действительно была очень одинока. И уже начинала опасаться, что в моей судьбе ничего никогда не изменится, что я так и окончу здесь свои дни, время от времени видясь с мужем-зубоскалом, который будет пить вино из моего погреба и с наслаждением, достойным истинного браконьера, есть дичь, подстреленную в моих полях и лесах. Иногда, но с большим опозданием, до меня будут доноситься дворцовые сплетни, и это лишний раз скажет мне о том, что все покинули меня, что я более не играю в этом обществе никакой значимой роли. Порой я будут получать весточки от сына из далекой страны, он будет вежливо желать мне всего наилучшего, а в день своего рождения благодарить за то, чем я ради него пожертвовала. Но никогда не пошлет мне ни слова любви, не позовет к себе, не предложит встретиться.

В своем горьком одиночестве я часто размышляла о том, что нас с ним разделили слишком рано, когда он был еще совсем малышом; нам так и не удалось стать родными людьми. Никогда я не была близка ему так, как мать может быть близка своему ребенку; как Елизавета Вудвилл была близка своим детям, которых сама растила, не скрывая искренней любви к ним. Теперь, когда я уже ничем не была полезна своему сыну, он, наверное, и вовсе готов был забыть обо мне. Ведь, если честно, как ни прискорбно это признавать, не будь он наследником моего дома и средоточием всех моих честолюбивых планов, я бы и сама, наверное, уже забыла о нем.

В итоге жизнь моя свелась к тому, что королевский двор не помнил меня, муж надо мной насмехался, сын ничем не мог поддержать, а Господь более не беседовал со мной. И отчего-то меня совсем не утешало то, что двор я презираю, мужа никогда не любила, а сына родила только для того, чтобы осуществить собственное великое, как мне казалось, предназначение. Но если ни он, ни я не в состоянии помочь друг другу воплотить в жизнь предначертанное самой судьбой, то какой нам друг от друга прок? Однако, даже думая так, я продолжала молиться. Я просто не представляла, что мне еще делать. И молилась, молилась…

Кроме Неда Партона, мне некому было довериться. Пришлось рискнуть и отправить с ним всего одну строчку Джасперу:

Отослав Партона, я отправилась в часовню, опустилась на колени у алтаря и, обратившись лицом к распятию, без конца шептала: «Господи, спаси и сохрани его. Спаси и сохрани моего сына. Помоги ему одержать победу».

Через месяц я получила письмо от Джаспера, весьма короткое и, как всегда, очень деловое.

Рождественские праздники для королевского двора были устроены в Вестминстере; слуги сплетничали, что торжество было столь же великолепным, как и при короле Эдуарде, а может, и лучше. В каждом новом рассказе звучало все больше восхищения музыкой, рождественским представлением, роскошными нарядами и грандиозным пиром. Мои слуги притащили большое полено, которое по традиции сожгли в сочельник, украсили дом омелой и падубом и отлично повеселились без меня на кухне и в нижнем этаже дома.

Я же провела время в часовне, и мне казалось, что ее мраморный пол как-то особенно холоден под моими коленями. Душа не знала покоя; в этом мире у меня не осталось ни своего места, ни надежды. Ричард отмечал Рождество в Вестминстере, защищенный могущественной властью Йорков, гордый и совершенно неуязвимый и для моего сына, и для моего деверя, бедных приживалов при дворе французского короля, извечного врага Англии. Я чувствовала, как они унижены, как все глубже погружаются в болото всеобщего пренебрежения; но больше всего я боялась, что мой сын так и будет до конца жизни бесцельно слоняться по залам французского двора, известный лишь как претендент второго ряда, достойный, возможно, чтобы на него сделали какую-то ставку в политических играх, но сам по себе не имеющий особого значения.

Наконец мне все же доставили весточку от мужа из Вестминстера — он крайне редко писал мне, — и я накинулась на это послание, точно нищий на брошенную корку хлеба. Мне слишком не хватало новостей из внешнего мира, так что было не до гордости.

Я швырнула на пол присланную мужем книгу, испытывая сильнейшее раздражение и представляя себе, как Елизавета Йоркская и ее преступный дядя-любовник танцуют на рождественском балу, а бедняжка Анна Невилл ласково им улыбается, словно все вместе они составляют счастливое семейство. В последнее время, когда Стэнли начинал терзать меня подобными историями и намеками на затянувшееся молчание Генри, мне нечего было ему возразить. Я ведь и правда даже не представляла, что сейчас делает мой сын; у меня не было никаких сведений о них с тех пор, как они бежали во Францию, когда Джаспер сообщил мне, что у нас появился шанс, хотя и не уточнил, какой именно. По всей видимости, это Джаспер посоветовал Генри пока не писать мне. Возможно, они подозревали, что Нед Партон, переправлявший всю мою корреспонденцию, является шпионом и обо всем докладывает лорду Стэнли. Впрочем, их действительно со всех сторон окружали шпионы, так что им приходилось быть подозрительными; однако я очень боялась, что теперь они сомневаются и во мне. Это была наша общая борьба — Тюдоров против Йорков, — мы вместе поднимали тот неудавшийся мятеж, но теперь все кончилось, и они, судя по всему, не доверяли никому, даже мне. А я была настолько оторвана от всех и от всего! Не имела ни о чем почти никакой информации, кроме тех жалких крох, которые милостиво посылал мне Стэнли, хотя в целом его письма носили скорее оскорбительный характер: так может писать победитель своему поверженному врагу, желая его помучить.

Наступил еще один день. Когда я, как обычно, поднялась к заутрене, чтобы попросить у Господа терпения и сил, поскольку мне все тяжелее было выносить и свой арест, и вынужденное молчание, я обнаружила, что никак не могу собраться с мыслями. Я даже помолиться за успех моего сына и падение его врагов толком не сумела — я была способна только составлять планы, как устранить Ричарда, как унизить эту девчонку принцессу и ее мать-ведьму. Прошло немало времени, прежде чем я заставила себя опомниться; я даже вздрогнула, увидев, что свечи на алтаре уже догорают. Значит, я простояла на коленях никак не менее двух часов и только теперь заметила, что мои компаньонки нетерпеливо ерзают на скамьях у меня за спиной, испуская театральные вздохи и всем своим видом демонстрируя, что я слишком жестоко с ними обращаюсь.

Я молча поднялась с колен и вернулась в дом. Завтрак, разумеется, был уже подан; мои дамы с такой жадностью набросились на еду, словно совсем изголодались, хотя мы опоздали к столу всего на какой-то час. «Нет, — думала я, — они все совершенно безнадежны и страшно корыстны. Лучше бы меня заточили в монастырь, лишив возможности общаться с внешним миром; по крайней мере, тогда я жила бы среди святых женщин, а не в окружении этих тщеславных дур!» После завтрака я поднялась к себе, собираясь заняться делами, связанными с моими земельными владениями и сбором налогов, хотя, если честно, и дел-то у меня особых не было: всеми делами занимался теперь управляющий моего мужа, а я в доме, который некогда был моим, считалась кем-то вроде бедного вассала.

Затем я заставила себя выйти в сад и целый час там бродила — утренняя прогулка была, безусловно, полезна мне, но я не испытывала от нее никакого удовольствия, даже видя, как набухли на яблонях бутоны, какие чудесные великопостные лилии цветут вокруг. Весеннее солнце вновь стало пригревать, но я не радовалась даже ему, ведь начинался второй год моего домашнего ареста и я по-прежнему ничего не знала о своем сыне. Может, именно сейчас он снова собирает армию и нанимает корабли? Но кто бы сообщил мне об этом? Мне казалось, что я угодила в ловушку зимнего одиночества и безмолвия и никак не могу из нее выбраться, хотя весь остальной мир уже пробудился навстречу новой жизни, новым возможностям, новым поступкам и новым грехам.

Когда я уже почти решила, что сама навлекаю на себя это мрачное настроение, все вокруг и впрямь как-то странно потемнело, солнечный свет, который всего несколько минут назад был таким ярким и теплым, вдруг стал холодным и тусклым, точно весь сад освещала одна-единственная свеча. Потом разом умолкли все птицы, только что весело перекликавшиеся на ветвях деревьев; куры, словно чего-то испугавшись, со всех ног бросились через сад к курятнику. Вокруг становилось все темнее и темнее, будто вновь наступала ночь, хотя еще и полдень не миновал…

Я так и замерла на месте: неужели мой призыв услышан? Неужели я наконец-то увижу ангела или даже саму Деву Марию? Может, явившись ко мне, Она скажет, когда Генри вторгнется в английские пределы и непременно победит? Я упала на колени, готовая к этому божественному видению, к этой встрече, которой ждала всю жизнь. Наконец-то и мне будет дано то, что было дано святой Девственнице Жанне! Наконец-то и я услышу голоса ангелов, сливающиеся со звоном церковных колоколов!

Тут из дома выбежала одна из фрейлин. За ней следовал какой-то вооруженный человек в доспехах.

— Леди Маргарита! Леди Маргарита! — кричала фрейлина. — Идемте скорее в дом! Скорее! Здесь творится что-то ужасное!

Вздрогнув, я с недоумением посмотрела через плечо на эту ошалевшую от страха дуру, которая мчалась ко мне, не разбирая дороги, в непристойно развевающихся юбках и сбившемся набок головном уборе. Нет, это никак не могло быть священным видением, раз такая идиотка тоже заметила изменения в природе. Я поднялась с колен. Увы, никакого видения Господь мне так и не послал! Я видела только то, что видели все остальные, и это было вовсе не чудом, а явлением вполне земным, хотя и довольно странным.

— Леди Маргарита! Идемте в дом! Грядет буря или еще что похуже!

Умом эта особа, конечно, не отличалась, но тут она была права: творилось действительно нечто ужасное, и я никак не могла понять, что же это такое. Подняв глаза к небу, я наблюдала, как большой черный диск грозно наползает на солнце — точно тарелка на единственную горящую свечу. Я невольно прикрыла глаза рукой и сквозь щель между пальцами следила, как эта «тарелка» полностью заслоняет солнце, погружая во мрак все вокруг.

— Домой! Домой! Скорее домой! — верещала моя фрейлина. — Леди Маргарита, ради Бога!

— Вот вы и ступайте домой, — отрезала я, а сама осталась стоять, устремив взор в небо, точно зачарованная.

У меня было такое ощущение, словно это мое горе и отчаяние закрыли солнце, подобно черной туче, и от этого стало темно, как ночью. Возможно, теперь всегда будет ночь, всегда будет темно, пока на троне Англии сидит узурпатор Ричард, а мой сын лишен доступа в наш мир, как и это солнце сейчас лишено доступа к небесным просторам. Моя жизнь стала темнее ночи с тех пор, как провалилась военная кампания Джаспера и Генри, так пусть теперь каждый разделит со мной эту тьму, ведь никто так и не сумел подняться на защиту моего сына! Пусть эта ночь навек окутает нашу забытую Богом страну, где правит ненастоящий король! Ничего иного Англия не заслуживает.

Фрейлина еще немного помялась возле меня, трясясь от страха, потом все же не выдержала и убежала обратно в дом. Вооруженный охранник, правда, остался рядом, вытянув руки по швам, хотя явно разрывался между необходимостью стеречь меня и желанием поскорее куда-нибудь спрятаться. Оставшись вдвоем в волшебном полумраке сада, мы ждали, что будет дальше. Если честно, мне уже приходили в голову мысли о конце света, и я надеялась, что вот-вот раздастся трубный глас ангелов и Господь призовет меня, ведь я так долго, так старательно Ему служила, не получая ни капли благодарности и лишь обливаясь горькими слезами.

Нащупав в кармане четки, я опять опустилась на колени. Я была готова к тому, что сейчас разверзнутся небеса и Он призовет меня. Я не боялась. Я знала, что смелости у меня хватит, что я угодна Богу, так как всегда была Его верной дочерью. Возможно, я стану первой, кого Он призовет, дабы показать всем, кто когда-либо сомневался в моей избранности, что между мной и Господом существует особая связь. Но небеса так и не разверзлись, вокруг вновь разлился неземной свет, и я, открыв глаза, с изумлением огляделась и обнаружила, что мир вокруг обретает прежний облик. Свет все усиливался, тот темный диск уже отползал в сторону, солнце опять засияло так ярко, что невозможно было на него смотреть, а птицы снова громко запели, будто на заре.

Все завершилось благополучно. Дьявольская тень миновала. Однако я понимала: это, конечно же, какой-то знак или даже знамение. Но что оно предвещало? Что мне следовало понять? Как оценить это событие? Охранявший меня рыцарь по-прежнему дрожал от страха и даже настолько забылся, что посмел первым обратиться ко мне:

— Объясните ради Христа, что это было?

— Это знамение, — сообщила я, и не думая упрекать его за допущенную вольность. — Знак Божий. Завершается правление одного короля, восходит новое солнце. Солнце Йорка должно сойти с небес. Его место займет другое, сверкающее, как чешуя дракона.

Он судорожно сглотнул.

— Вы уверены, миледи?

— Вы же сами все видели.

— Я видел эту ужасную тьму…

— А дракона, что летел, застилая солнце?

— По-моему, да…

— Это дракон Тюдоров! Он прилетит с запада. Откуда придет и мой сын.

Рыцарь упал на колени, простирая ко мне руки и умоляя принять его присягу верности.

— Вы позволите мне служить вашему сыну? — воскликнул он. — Я ваш вассал. И я видел, как солнце стало черным. Видел, что тот дракон действительно прилетел с запада, как вы и говорите.

Взяв его руки в свои, я мысленно улыбнулась. Вот так и рождаются баллады: теперь он всем будет рассказывать, что лично был свидетелем, как уэльский дракон Тюдоров летел с запада, закрывая собой солнце Йорков.

— Их солнце больше не будет сиять во всей красе, — торжественно провозгласила я. — Мы все наблюдали, как их солнце закрыла тьма, как оно было побеждено. Все королевство видело это. Значит, в нынешнем году солнце Йорков закатится навсегда!

Я даже читать перестала и некоторое время смотрела в пространство, поскольку мне казалось, что я слышу издевательский смех Стэнли и вижу его обычную холодную усмешку. Потом вдруг я и сама улыбнулась, удивляясь тому, как неожиданно опять повернулось колесо фортуны. Значит, теперь я стану опекуншей этой девицы? Дочери той, кого я всю жизнь ненавидела? Впрочем, сама девица тоже была мне ненавистна.

Дочитав письмо, я с мрачным видом велела слугам приготовить для гостьи спальню, а своим заранее трепещущим фрейлинам сообщила, что в ближайшие дни к нам прибудет принцесса Йоркская, точнее, леди Элизабет — я намеренно называла ее именно так, не прибавляя ни титула, ни фамилии, поскольку детей королевы Елизаветы объявили бастардами. Фрейлины тут же всполошились; предметом их особой озабоченности стало качество имеющегося у нас постельного белья и особенно кувшина и тазика для умывания, которые следовало поставить в комнате гостьи. Я пользовалась точно такими же, но мои дамы сочли их слишком бедными для столь знатной молодой особы. Я не сдержалась и довольно резко заметила, что эта «знатная молодая особа» полжизни провела в убежище, скрываясь от законно признанного короля, а в остальное время и вовсе пользовалась чужими вещами, на которые не имела ни малейшего права; стало быть, совершенно неважно, будет ли кувшин для умывания в ее комнате достаточно изысканным, а уж мелкие выбоины у него на боках — вообще сущий пустяк.

Впрочем, я сделала над собой усилие и специально позаботилась, чтобы к ней в комнату поместили хорошее распятие — простой, но довольно большой крест, который отвлечет ее от греховных помыслов, — и толстый молитвенник, чтобы она, читая его, думала о своих проступках, совершенных в прошлом, и надеялась на исправление. Не забыла я также повесить там копию нашего фамильного древа и нашей родословной — теперь она собственными глазами убедится, что мой сын по рождению ничуть не ниже, а даже выше ее. Ожидая приезда гостьи, я получила короткую весточку от Джаспера.

Пробежав глазами эти строки, я сразу бросила бумагу в огонь. От волнения у меня даже дыхание перехватило. И тут раздался громкий топот конских копыт. Судя по всему, всадников скакало не меньше пятидесяти. Я посмотрела в окно в большом зале и увидела штандарт своего мужа Стэнли, людей с его гербом на одежде и его самого верхом на огромном жеребце. Рядом с ним на крупном гнедом коне-тяжеловозе, вычищенном до блеска, ехал капитан королевской стражи, а позади него на седельной подушке сидела боком молодая женщина в амазонке из алого бархата и улыбалась так, словно ей принадлежала половина Англии.

При виде этого алого наряда я зашипела, как разъяренная кошка, и поспешно отступила от окна, опасаясь, что принцесса заметит за стеклом мое бледное от гнева лицо; к тому же она с таким видом изучала мой дом — то задирая голову, то низко опуская ее, — словно прикидывала, не купить ли его. Но более всего меня потрясло именно ее ярко-красное платье. Я даже лица ее толком не разглядела, лишь светлые локоны, засунутые под такую же алую бархатную шапочку. Этот цвет затмил для меня все; содрогаясь от раздражения, я не сразу заметила, с какой улыбкой смотрит на эту девушку мой муж, помогая ей спешиться, — такой улыбки я никогда прежде у него не видела.

И вдруг я кое-что вспомнила. Когда меня, еще девочку, впервые привезли ко двору, Маргарита Анжуйская, супруга короля Генриха VI, как раз решила продемонстрировать мужу и придворным свое новое платье весьма необычного цвета — такого же ярко-алого, как бархатная амазонка принцессы. Королева Маргарита, свысока поглядывавшая на тех, кто собрался в парадном зале королевского дворца, попросту игнорировала меня, наверное считая кем-то совершенно не стоящим ее внимания. Передо мной словно вновь предстал ее головной убор, высокий, как башня, и ее наряд удивительного алого цвета. И вдруг я поняла, что испытывала тогда такие же чувства, как сейчас: искреннее возмущение человека, который достоин всеобщего почитания, однако им попросту никто не интересуется. Эта «леди Элизабет» еще и порога моего не перешагнула, но уже было ясно, что она собирается привлечь к себе взгляды всех присутствующих, иначе она никогда бы не надела такое яркое платье. Она еще не вошла в мой дом, а я уже знала: теперь все будут вращаться вокруг нее, я же окажусь на втором плане. Но я была твердо настроена заставить ее уважать меня и относиться ко мне так, как я того заслуживаю. И я готова была поклясться: она поймет, что так лучше для нее самой. На моей стороне был Господь; всю жизнь я провела в молитвах и учении. А она только и делала, что предавалась фривольным забавам и лелеяла честолюбивые планы, тогда как ее мать была всего лишь удачливой ведьмой! Богом клянусь, думала я, эта девица станет почитать меня! Уж я научу ее вести себя как подобает.

Лорд Стэнли поспешил распахнуть перед ней двери нашего дома и почтительно отступил в сторону, пропуская ее вперед. Как только она появилась в большом зале, я неслышно выплыла ей навстречу из темного угла; она моментально отпрянула, словно перед ней возник призрак.

— О! Миледи Маргарита! Как вы напугали меня! Я и не заметила вас!

Шурша юбками, Елизавета склонилась в изысканном — и строго рассчитанном! — реверансе: не слишком низком, поскольку так склоняются только перед королевой, но все же вполне уместном, ведь я была женой знатного лорда и женщиной, которая могла стать ее свекровью. И все же реверанс был недостаточно низок, она явно намекала мне, что я теперь в немилости у ее дяди-короля и по его приказу нахожусь под домашним арестом, тогда как она — королевская фаворитка.

Я едва кивнула на ее приветствие, затем подошла к мужу, и мы с ним обменялись обычным приветственным поцелуем, который был холоден как лед.

— Добро пожаловать домой, дорогой супруг, — с притворной вежливостью произнесла я.

— Жена, я привез тебе источник радости! — воскликнул он и в кои-то веки улыбнулся по-настоящему весело; судя по всему, он и впрямь был донельзя доволен, что доставил этот прекрасный цветок в холодное захолустье, считавшееся моим домом. — Я привез тебе замечательную подругу, которая развлечет тебя и скрасит твое одиночество.

— Я вполне счастлива и наедине с собой, мне достаточно молитв и занятий науками, — тут же заявила я.

Стэнли удивленно поднял бровь и так посмотрел на меня, что мне все же пришлось повернуться к принцессе и добавить:

— Но мне, разумеется, приятно, что вы здесь.

— О, не стану злоупотреблять вашим гостеприимством и слишком долго надоедать вам, — ответила Елизавета, слегка покраснев от столь грубого и холодного приема. — Мне очень жаль, но я вынуждена жить здесь какое-то время, это приказ короля.

— Да и мы тоже не просили об этом, однако, по-моему, все сложилось просто чудесно, не правда ли? — ловко сгладил ситуацию мой муж. — Не пройти ли нам в гостиную? И может, выпить вина по случаю встречи?

Я кивнула дворецкому, который прекрасно разбирался в винах и знал, где хранятся самые лучшие бутылки; мой муж, став здесь хозяином и ознакомившись с содержимым моего погреба, всегда требовал к столу отборные вина. Я шла впереди, слыша у себя за спиной легкие шаги Елизаветы; высокие каблучки ее сапожек весело стучали по каменным плитам пола, словно отбивая исполненную тщеславия мелодию. В гостиной я жестом указала ей на мягкую скамеечку у камина, а сама опустилась в свое любимое резное кресло и наконец-то спокойно ее рассмотрела.

Она действительно была очень красива, уж этого-то я отрицать не могла. Чуть сужавшееся книзу лицо идеальной формы, кремовая, бледная кожа, прямые темные брови и большие серые глаза, волосы светлые, особенно спереди, и вьющиеся, судя по выскользнувшему из-под дорожной бархатной шапочки локону, упавшему ей на плечо. Она показалась мне такой же высокой, изящной и стройной, как ее мать когда-то, но была в ней еще некая миловидность, очарование, чего я никогда не замечала в ее матери. Если Елизавета Вудвилл в любой толпе заставляла людей с восхищением оборачиваться себе вслед, то эта девушка каждому могла согреть сердце. Я понимала теперь, почему мой муж в таком от нее восторге: она была невероятно обаятельна. Вот и сейчас, когда она, сняв перчатки, протянула руки к огню, желая согреть их и словно не замечая моего взгляда — а я и впрямь изучала ее с головы до ног, точно лошадь, которую намереваюсь купить, — она казалась на редкость уязвимой, беззащитной и потому удивительно притягательной. Она напоминала молодое животное — сироту-олененка или длинноногого жеребенка, — которое хотелось непременно приласкать.

Почувствовав, что я не спускаю с нее глаз, Елизавета тоже на меня посмотрела и сказала:

— Очень жаль, что я помешала вашим научным занятиям, леди Маргарита. Я уже написала матери. Вполне возможно, мне разрешат переехать к ней и поселиться в ее доме.

— Но почему вас вообще отослали из дворца? — полюбопытствовала я и даже попыталась изобразить улыбку, желая подбодрить ее и вызвать на откровенность. — Или вы попали в какую-нибудь глупую историю? Я ведь и сама пребываю у короля в полнейшей немилости всего лишь из-за того, что пыталась помочь собственному сыну, как вы, наверное, знаете.

Она покачала головой, и ее хорошенькое личико омрачилось.

— Мне кажется, король решил отправить меня в такой дом, где моя репутация уж точно не будет поставлена под сомнение. Дело в том, что по дворцу поползли слухи… Да вам, возможно, говорили о них?

Но я решительным жестом отмела эти предположения; пусть она будет совершенно уверена: я живу в такой глуши и такой тихой жизнью, что мне ничего ни о ком не известно.

— Видите ли, король был очень добр ко мне и всегда выделял меня среди других придворных дам, — продолжала Елизавета, солгав так легко и просто, как это удается только очень красивым девушкам. — Ходили всякие слухи — вы же знаете, как придворные любят сплетничать! А тут еще и ее величество королева умерла… Ах, это так печально! Мне так жаль ее… В общем, его величество решил: пусть всем станет совершенно ясно, что для домыслов нет ни малейшего повода. Потому и отправил меня к вам. И я очень благодарна, что вы согласились принять меня в вашем доме. Спасибо вам!

— Так о чем все-таки сплетничали при дворе? — осведомилась я, взглянув на нее в упор.

Ей даже стало неловко, и она заерзала на скамеечке.

— Ах, леди Маргарита, вы же знаете, там вечно все шепчутся по углам!

— И о чем же они шептались? — напирала я. — Если мне предстоит исправить вашу репутацию, то я должна понимать, по крайней мере, чем ваша репутация кого-то не устраивала.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и мне показалось, что она с удовольствием считала бы меня своим другом и союзником. Если б могла.

— Главным слухом было то, что король хочет на мне жениться, — честно сообщила она.

— А вы сами хотели бы этого? — спокойно уточнила я, хотя в ушах отдавался бешеный стук сердца, разгневанного столь оскорбительным для меня и моего сына откровением.

Елизавета вспыхнула — ее щеки стали почти такого же алого цвета, как и шапочка, — и тихо промолвила:

— Это не мне решать. Я выйду замуж только по воле матери. И потом, я ведь уже помолвлена с вашим сыном. Нет, пусть моим браком занимаются моя мать и опекуны.

— Ваша девичья скромность и послушание делают вам честь, — произнесла я, чувствуя, что никак не могу избавиться от своего холодного, сурового тона.

Вновь уловив в моем голосе недовольство, она подняла глаза, заметила, видимо, гневное выражение моего лица, и вся кровь, казалось, отхлынула от ее щек. Она так побледнела, словно вот-вот упадет в обморок.

Тут в гостиную вошел мой муж в сопровождении дворецкого, который нес вино и три бокала. Стэнли, конечно, в одну секунду оценил обстановку и самым любезным образом воскликнул:

— Знакомитесь друг с другом поближе? Вот и прекрасно!

Я не последовала совету мужа. Мы с «леди Элизабет» держались настороженно, постоянно наблюдая друг за другом и как бы пребывая в состоянии вооруженного молчания, точно две армии, готовые к бою и просто взявшие паузу.

— Вы как две кошки на крыше конюшни, — заметил мой муж, которого все это весьма забавляло.

Порой Елизавета задавала вопрос, нет ли вестей от моего сына, — словно я могла ей довериться и объяснить, какие унижения он вынужден терпеть, находясь при французском дворе и пытаясь обрести поддержку и необходимые денежные средства для нападения на Англию! Я тоже иногда интересовалась, что слышно от ее сестер, которые по-прежнему пребывали в столице. Она поведала мне, что Ричард со своим двором собирается переезжать в Ноттингем, что этот темный замок в самом сердце Англии он выбрал специально для встречи с врагом, высадка которого на английский берег явно не за горами. Елизавета сообщила также, что ее младших сестер в целях безопасности должны отослать в Шериф-Хаттон и она тоже мечтает к ним присоединиться. В целом она без возражений и полностью подчинилась правилам моего дома, а во время молитв была столь же молчалива и сосредоточенна, как я сама. Я часами держала ее в часовне, не давая даже позавтракать, однако она ни разу не пожаловалась, не издала ни одного вздоха. Но день ото дня она все больше бледнела, подавленная тишиной и богобоязненной атмосферой моего дома; порой я чувствовала, как тяготит ее пребывание здесь, какими долгими кажутся дни, проведенные под моим присмотром. Та ярко-алая роза, какой она казалась, появившись в воротах нашего поместья в своей алой амазонке, теперь словно увяла или поблекла настолько, что и впрямь почти превратилась в розу белую. Елизавета по-прежнему была очень красива, но теперь будто снова стала той молчаливой девушкой, которую мать растила в полумраке святого убежища. Ей, бедняжке, довелось познать лишь весьма сомнительную и быстротечную славу непризнанной королевы при дворе своего господина, и теперь она вновь была вынуждена безропотно отступить в тень.

— Наверное, ваша мать живет примерно как я, — однажды сказала я Елизавете. — Она тоже находится в деревне, тоже лишена собственных земель, которыми могла бы распоряжаться, и людей, за которыми должна присматривать. Ее, как и меня, ограбили, отобрав земельные владения, и она так же одинока, как и я. И должно быть, как и я, она кается в своих грехах, пребывая в печали и спокойствии.

К моему удивлению, Елизавета громко расхохоталась, потом, смутившись, прижала пальцы к губам и даже извинилась, хотя в глазах ее плясали озорные чертики.

— О нет, что вы! — воскликнула она. — Моя мать — очень веселая женщина. У нее каждый вечер музыка и танцы, актеры дают представления, а на разные праздники собираются ее бывшие вассалы. Да она и сама отмечает все святые дни. По утрам она часто охотится или устраивает с друзьями пикники в лесу. У нее в доме всегда что-то происходит, и гости у нее часто бывают.

— Похоже, у нее там собственный маленький двор, — промолвила я и улыбнулась, тщетно пытаясь скрыть зависть, отчетливо прозвучавшую в моем голосе.

— Да, вы правы, это настоящий маленький двор, — подтвердила Елизавета. — Многие люди, когда-то любившие ее, не забыли старые времена и всегда рады навестить ее и убедиться, что она живет мирно и в достатке. А дом у нее просто очаровательный!

— Но ведь это не ее дом! — не сдержалась я. — Подумать только, а когда-то она распоряжалась королевскими дворцами!

— Ну и что? — пожала плечами Елизавета. — Ей все равно, чей это дом. Для нее наиболее тяжелой утратой стала смерть моего отца и моих братьев. — Упомянув об умерших родных, девушка невольно отвела глаза и судорожно сглотнула, с трудом сдерживая слезы. — А все остальное — дворцы, наряды, драгоценные украшения — для нее не имеет особого значения.

— Неправда, ваша матушка — одна из самых корыстных женщин, каких я только знаю, — довольно грубо возразила я. — И как бы она ни притворялась, она не может не понимать, как низко пала, в какую нищету ввергнута. Не может не понимать, что потерпела сокрушительное поражение, сослана из королевского дворца, превратилась в… пустое место!

Елизавета только улыбнулась, так и не проронив ни слова. И ее безмолвная улыбка показалась мне настолько дерзкой, что я с трудом взяла себя в руки, крепко вцепившись в подлокотники кресла, потому что больше всего в ту минуту мне хотелось влепить этой хорошенькой девчонке пощечину.

— Кажется, вы так не думаете? — раздраженно продолжала я. — Вы не согласны со мной? Да отвечайте же наконец!

— Мама может в любой момент вернуться в королевский дворец, стоит ей только пожелать, — спокойно произнесла Елизавета. — И будет жить там в почете и уважении как любимая невестка короля Англии Ричарда. Его величество не раз приглашал ее и обещал, что она станет второй дамой в стране после самой королевы. Но она отказалась. По-моему, она сбросила с себя всю эту светскую мишуру и тщеславие.

— Нет, это я сбросила с себя всю светскую мишуру и тщеславие, — поправила я гостью. — Что стоило мне многих лет борьбы с алчностью, борьбы с жаждой славы и власти. Столь благородной цели удается достичь лишь благодаря молитвам и долгим месяцам учения. А ваша мать никогда ничем подобным не увлекалась. По-моему, она просто неспособна на это. Нет, она отнюдь не отвергла мирскую тщету; ей просто было неприятно видеть на своем троне Анну Невилл.

Вдруг Елизавета опять рассмеялась, потом, все еще улыбаясь, посмотрела на меня в упор и воскликнула:

— Вы совершенно правы! Она и сама говорила мне почти то же самое! Она признавалась, что ей невыносимо видеть, как ее прелестные платья урезают и ушивают, подгоняя к щуплой фигуре Анны Невилл. Я действительно уверена, что она в любом случае не захотела бы вернуться ко двору, но насчет платьев вы попали в точку. Бедная королева Анна!

— Упокой, Господи, ее душу, — перекрестившись, отозвалась я, и у этой девицы еще хватило наглости прибавить:

— Аминь.

Мой сын должен был вот-вот высадиться на английский берег, и Ричард из крепости в Ноттингеме рассылал уведомления всем графствам, напоминая жителям, что они обязаны защитить своего короля, которому угрожает молодой Генри Тюдор. Лордам было велено отложить все споры и междоусобицы и быть готовыми вместе со своим войском выступить под знаменами короля.

По приказу Ричарда принцесса Елизавета покинула мой дом и вместе с сестрами перебралась в Шериф-Хаттон, где осиротевшие дети Эдуарда IV и осиротевшие дети Георга Кларенса были в относительной безопасности. Во всяком случае, король считал, что этот северный замок — самое безопасное место на свете. Сам же он намеревался до победного конца сражаться с моим сыном за наследство Йорков. Я пыталась оставить Елизавету у себя — многие сторонники Йорков непременно поддержали бы моего сына, узнав, что он помолвлен с ней и она живет в моем доме, — но принцесса не пожелала остаться. Она мгновенно упаковала свои вещи, надела алую амазонку и уже через час полностью собралась — ей явно не терпелось меня покинуть. Когда за ней прибыл отряд сопровождения, она разве что не танцевала на дворе от радости.

— Смею надеяться, мы непременно встретимся вновь, подождем лишь, пока восстановится мир, — промолвила я, когда она склонилась передо мной в прощальном реверансе.

Сама я даже не поднялась, так и сидела в своем любимом кресле, и она вынуждена была стоять рядом, словно служанка, которой отказывают от места. Елизавета ничего не ответила, лишь смотрела на меня своими прекрасными серыми глазами, словно не могла дождаться, когда я замолчу и отпущу ее на свободу. Но я продолжала:

— Если мой сын действительно налетит на Англию подобно уэльскому дракону и одержит над Ричардом верх, он станет королем. А вы, его жена, — английской королевой. Но все зависит только от самого Генри. Ведь у вас сейчас даже имени никакого нет, а он, если пожелает, даст вам и славное имя, и высочайший титул. Он может не только сделать вас королевой, но и стать вашим спасителем, поскольку спасет от позора, от стыда, от жалкой участи бастарда.

Она кивнула, но с таким видом, будто стыд и позор — это для женщины еще не проклятие.

— Если же Ричарду удастся победить моего сына, — рассуждала я, — тогда вас, свою любовницу, возьмет в жены именно он и с помощью этого запоздалого брака постарается отмыть добела вашу опороченную репутацию. Вы и при таком раскладе станете английской королевой, но обвенчаетесь с человеком, который убил вашего дядю, ваших братьев и предал волю вашего отца. Вы станете женой своего врага. Незавидная судьба. По-моему, для вас было бы лучше, если б вы умерли вместе с вашими братьями!

На мгновение мне показалось, что она вообще не слышит меня: она стояла совершенно неподвижно, потупившись, и даже не вздрогнула, пока я рисовала перед ней столь «заманчивую» перспективу. Судя по всему, ее совершенно не трогала угроза брака ни с тем молодым человеком, который должен всем сердцем ее ненавидеть, ни с тем мужчиной, который повинен в смерти столь многих членов ее семьи. Затем она медленно подняла на меня глаза, и я обнаружила, что она улыбается. Да, она улыбалась своей прекрасной светлой улыбкой, словно была совершенно счастлива!

— Повторяю, в обоих случаях вы будете обесчещены, — неприязненно заявила я. — И вам следует это понимать. Свидетелями вашего позора станут все англичане.

Но ясная радость никуда из ее глаз не исчезла, когда она, совершенно меня ошеломив, спокойно произнесла:

— Возможно. Но в обоих случаях, постигнет меня позор или нет, я так или иначе стану королевой Англии, и сегодняшний день будет последним, когда вы осмелились сидеть в моем присутствии.

Ее самоуверенность поистине не ведала пределов, ее наглость была непростительна, и все же ее слова, как это ни ужасно, были совершенно справедливы.

Более ничего не сказав, она поспешно мне поклонилась, с полнейшим пренебрежением повернулась ко мне спиной и преспокойно направилась во двор, где на самом солнцепеке ее уже ждала охрана, готовая увезти ее на север, подальше от опасности.

А я, остолбенев от изумления, так и не нашлась, что ей ответить.

Сеть шпионов и осведомителей, созданная мной в период подготовки к первому неудавшемуся мятежу, стала возрождаться. Стэнли написал мне, что отныне я могу встречаться с кем угодно, хотя риск должна полностью взять на себя. Доктор Льюис вернулся из Уэльса и сообщил, что жители этого княжества обещают мне поддержку и останутся верны Тюдорам, а замок Пембрук с радостью распахнет двери перед своим прежним хозяином Джаспером Тюдором. Рис ап Томас, величайший полководец Уэльса, дал Ричарду слово, но намеревался обмануть короля и вместе со своими отрядами присоединиться к войску моего сына. А верный мне Реджинальд Брей тем временем потихоньку навещал все знатнейшие дома Англии, уверяя всех, что Генри Тюдор приведет с собой непобедимую армию, вскоре непременно завоюет трон и наконец-то восстановит справедливость; страной вновь будут править Ланкастеры, которые помирятся с Йорками.

Вскоре я получила от Джаспера письмо:

Итак, порт Арфлер покинули пятнадцать кораблей, снаряженных при финансовой поддержке Франции, старинного нашего врага, всегда стремившегося к полному разгрому Англии. На эти суда Генри Тюдор погрузил отряды, состоявшие из бандитов, уголовников и самых отъявленных негодяев, каких только можно было найти в странах Европы. Впрочем, весь этот сброд обучали лучшие швейцарские инструкторы и знатоки военного дела под руководством Джаспера Тюдора; благодаря их стараниям это сборище преступников превратилось во вполне дееспособную армию, которую и должен был возглавить мой сын. Но чем меньше становилось расстояние до Англии, тем сильнее Генри опасался предстоящей встречи с сильным и опытным противником.

Он ведь уже однажды предпринял подобную попытку и вынужден был бежать, поскольку Ричард, несомненно, одержал бы над ним верх. Теперь Генри представилась новая возможность, и он понимал: эта возможность будет последней; в прошлый раз его поддерживали бретонцы, однако он даже толком не сумел высадиться на английский берег, теперь помощь ему оказывают французы, но, если он потерпит неудачу, в будущем на них рассчитывать не придется. Вряд ли у него вообще найдутся союзники в случае очередного поражения. Пожалуй, тогда ему придется провести остаток жизни в ссылке, в качестве жалкого претендента-неудачника, умоляющего о куске хлеба.

Подняв паруса, они неслись по летнему спокойному морю, подгоняемые теплым ветерком. Ночь быстро кончилась, в рассветном небе зажглась какая-то особенно яркая заря. Зная, что Ричард полностью контролирует южные графства, они не решились высадиться на юге и проплыли значительно дальше к западу, осуществив высадку только в Западном Уэльсе близ Дейла и очень надеясь на то, что уж там-то шпионы Ричарда ничего выведать не сумеют. Также они очень рассчитывали существенно пополнить свое войско за счет валлийцев и англичан, готовых выступить против Ричарда, прежде чем тому станет известно, что войско Тюдора уже находится на территории страны.

Однако их чаяния не оправдались. В Уэльсе их встретили довольно равнодушно. Те, кто в прошлый раз попробовал противостоять Йорку вместе с герцогом Бекингемом и оказался побежден, но не противником, а проливными дождями, больше воевать не желали. Многие из них успели присягнуть на верность Ричарду, а некоторые, возможно, и гонца к нему послали, чтобы предупредить об угрозе. Генри Тюдор чувствовал себя совершенно посторонним в стране, на которую предъявлял права и считал родной; он даже толком не понимал здешних валлийцев, поскольку на западном побережье говор весьма своеобразный. Хотя теперь он и сам по-английски изъяснялся с бретонским акцентом — слишком уж долго пробыл он за границей. Короче, для жителей Уэльса он был чужаком, а чужаков там всегда не любили.

Приходилось вести себя предельно осторожно. Сначала Генри и Джаспер двинулись на север. Те города, которые еще хранили верность Тюдорам, охотно открывали перед ними ворота; другие же селения они старались обходить как можно дальше. Мой сын призывал жителей Уэльса поддержать прежних уэльских правителей, однако валлийцев его призывы ничуть не трогали — они не знали этого молодого человека, большую часть жизни проведшего в Бретани и теперь выступавшего во главе целого войска французских уголовников.

Переправу через Северн дядя и племянник осуществили неподалеку от Шрусбери. Генри сильно боялся, что река вновь поднимется, как в прошлый раз, и уничтожит еще одного мятежника, пошедшего против Ричарда. Но брод, к счастью, оказался мелким, а вечер — теплым; они легко преодолели Северн и наконец-то оказались в Англии. На местное население их армия производила жутковатое впечатление: пестрая смесь французских головорезов с германскими наемниками и немногочисленными уэльскими авантюристами. Но самое главное, они никак не могли решить, куда им направиться дальше.

И все же избрали целью Лондон. Поход предстоял долгий — через всю широкую западную часть страны, затем по долине Темзы. Однако и Генри, и Джаспер не сомневались: если удастся захватить столицу, сердце Англии, то преимущество будет на их стороне. Кроме того, им было известно, что Ричарда в Лондоне нет, он по-прежнему собирает войско на севере, в Ноттингеме.[51]

Будучи в Ноттингеме, Ричард отправил лорду Стэнли приказ незамедлительно вернуться ко двору и привести войско. Однако, получив долгожданную весточку от своего подданного, король не сразу ее прочел. Положив послание на стол перед собой, он некоторое время просто сидел, глядя на свернутый листок бумаги и красную печать с гербом Стэнли, словно знал содержание письма.

Наконец распечатал его и выяснил, что лорд Стэнли любит своего короля, навечно ему предан и ни на минуту не забывает о своем священном долге служить ему. Далее лорд Стэнли еще раз выражал готовность незамедлительно исполнить свой долг, но сетовал, что, к сожалению, сильно заболел и не может сразу отправиться в Ноттингем. Однако обещал при первой же возможности, как только будет в состоянии сесть на коня, сразу же прибыть вместе со своей армией в расположение королевских войск и сразиться за своего правителя. Дочитав последнюю строку, Ричард поднял глаза и встретился с каменным взглядом своего друга сэра Уильяма Кейтсби.[52]

— Пусть немедленно доставят сюда сына этого Стэнли, — распорядился Кейтсби.

Когда ввели Георга Стренджа, тот от страха приволакивал ноги, точно на них были цепи, а увидев гневное лицо Ричарда и письмо с печатью отца, лежавшее на столе, и вовсе задрожал всем телом и пролепетал:

— Клянусь честью…

— Не твоей честью, честью твоего отца! — рявкнул Ричард. — Честь твоего отца — вот что для нас важно. Ты можешь поплатиться жизнью за его ошибку. Он сообщил, что болен. Говори: он намерен встретиться с Генри Тюдором? Он опять плетет против меня интриги вместе со своей женой леди Маргаритой? Они снова хотят отплатить мне предательством за проявленную к ним доброту?

— Нет! Никогда! Нет! — пылко возразил молодой человек. — Мой отец верен вам, ваше величество! Он всегда был вам верен, с самого начала, с самых первых дней! Вы не можете этого не знать. Он и со мной всегда отзывался о вас, как самый преданный…

— А твой дядя сэр Уильям? — перебил король.

Лорд Стрендж, захлебываясь, поспешил заверить Ричарда в том, что все их семейство всегда было предано своему королю, однако заметил:

— Насчет моего дяди я, конечно, не берусь утверждать… Он мог бы… Нет, я не знаю! Но мы всегда были верны… и наш девиз «Sans changer»…[53]

— Мне хорошо известен старый принцип игры лорда Стэнли, — снова прервал его Ричард почти ласковым тоном. — Один брат на этой стороне, другой — на той. Я отлично помню, как Маргарита Анжуйская ждала, что твой отец выполнит свое обещание и начнет за нее сражаться. Так, ожидая, когда он поспешит ей на помощь, она и проиграла битву.

— Но вам, ваше величество, мой отец придет на помощь вовремя, уверяю вас! — воскликнул этот жалкий трус. — Нельзя ли мне написать ему и попросить от вашего имени явиться поскорее?

— Ты можешь написать ему, да не забудь прибавить, что будешь казнен без суда и следствия, если послезавтра его здесь не будет, — быстро произнес Ричард. — Можешь позвать священника и исповедаться. Повторяю: если послезавтра твоего отца здесь не будет, ты покойник.

Молодого человека снова отвели в темницу, принесли бумагу и перо и заперли. Его била такая сильная дрожь, что он с трудом ухитрился нацарапать лишь несколько строк. И стал с нетерпением ждать, когда за ним приедет отец. «Конечно же, он приедет, — успокаивал себя Георг Стрендж. — Не может же он бросить в беде своего сына и наследника!»

Джаспер, ехавший неторопливой трусцой на своем огромном боевом коне рядом с племянником, вдруг резко нагнулся вперед и с силой натянул поводья, зажатые в латной перчатке.

— Мужайся, мой мальчик.

В ответ Генри одарил его мимолетной сдержанной улыбкой. Джаспер мотнул головой в сторону растянувшейся по дороге армии и продолжил:

— Пусть они пройдут еще немного вперед. А когда они скроются из виду, поворачивай обратно. Я буду их сопровождать, прикажу им устраиваться на ночлег и сразу поспешу к тебе. Постарайся выжать как можно больше из переговоров с этими Стэнли. Я не стану показываться им на глаза до тех пор, пока для тебя не возникнет угрозы.

— Как ты думаешь, они убьют меня? — спросил Генри так спокойно, словно это был всего лишь незначительный вопрос тактики.

Джаспер вздохнул.

— Вряд ли. По-моему, они хотят просто выставить тебе свои условия. Скорее всего, они считают, что ты имеешь весьма неплохие шансы на успех и тебя стоит поддержать, иначе они и минуты бы на нас не потратили. Я отнюдь не в восторге, что ты встречаешься с ними один, но, надеюсь, Стэнли будет осторожен, ведь его сын у Ричарда в заложниках. Ты, кстати, не забыл сунуть нож в сапог?

— Конечно, не забыл.

— Ну ладно, я буду рядом. Желаю вам удачи, ваше величество! И помни, мой мальчик: тебе достаточно громко меня окликнуть, и я сразу появлюсь.

— Да поможет нам Бог, — отозвался Генри, посмотрев на дорогу и обнаружив, что хвост его войска исчез за поворотом.

Теперь они находились вне пределов видимости. Тогда Генри развернул коня и снова поскакал к тому месту, где в тени зеленой изгороди его ждал, закутавшись в темный плащ, человек, присланный Стэнли.

Ехали они в полном молчании. Генри внимательно следил за дорогой, стараясь запомнить каждую мелочь, чтобы в случае чего было легче отыскать в темноте обратный путь. Вскоре провожатый указал ему на крошечную придорожную гостиницу, над дверью которой висели тощие ветки падуба — знак того, что гостиница открыта. Генри спешился, и слуга повел его коня на задний двор, к конюшне. А сам Генри, набрав в грудь побольше воздуха, нагнулся, толкнул дверь и решительно переступил через порог.

Глаза его тут же наполнились слезами из-за едкого дыма жалких светильников с хлебным фитилем и лиственных дров, горевших в камине. Однако и в этом смраде он сумел различить сэра Уильяма и еще троих незнакомцев, сидевших за столом. Больше в помещении никого не было, так что Генри не имел ни малейшего понятия, чего ожидать — засады или, напротив, радушного приема. Пожав плечами так, как свойственно только бретонцам, он в дымном полумраке сделал несколько шагов к столу.

— Очень рад нашей встрече, ваше величество, сын мой. С этими словами высокий незнакомец встал из-за стола, приблизился к Генри и преклонил перед ним колено.

Рука Тюдора, одетая в перчатку, почти не дрожала, когда он протянул ее незнакомцу, и тот поцеловал ее. Двое других незнакомцев и сэр Уильям также преклонили колена и почтительно сняли шляпы.

— Вы лорд Стэнли? — осведомился Генри, чувствуя, что невольно улыбается от облегчения.

— Да, ваше величество, а с моим братом, сэром Уильямом, вы уже знакомы. Двое моих друзей сопровождают нас из соображений безопасности.

Генри протянул руку сэру Уильяму, а остальным просто кивнул в знак приветствия. У него было такое ощущение, словно, упав с большой высоты, он каким-то образом умудрился приземлиться на ноги.

— Вы приехали один?

— Да, — солгал Генри.

Стэнли кивнул.

— Я привез вам привет от вашей матушки, которая, оказав мне честь и выйдя за меня замуж, с первого дня нашей совместной жизни страстно и решительно защищала и отстаивала передо мной ваши с ней общие интересы.

— Я в этом никогда не сомневался, — улыбнулся Генри. — С того момента, как я появился на свет, моя мать твердо знала, что именно предназначено мне судьбой.

Братья Стэнли поднялись с колен, и человек, проводивший Генри в гостиницу, но так никем и не представленный, налил в бокалы вина, сначала Генри, затем своему хозяину. Однако Генри выбрал тот бокал, что стоял от него дальше всех. Затем он сел на скамью у камина и сразу перешел к делу, прямо спросив у Стэнли:

— Сколько человек находится под вашим командованием?

Тот тоже взял бокал и спокойно произнес:

— У меня около трех тысяч. И еще тысяча у моего брата.

Услышав об этой четырехтысячной армии, вдвое превосходившей численностью его собственное войско, Тюдор постарался ничем не выдать охватившего его волнения и сказал:

— Когда вы намерены присоединиться ко мне?

— А когда вы намерены встретиться с королем?

— Король, кажется, направляется на юг? — продолжали они отвечать друг другу вопросом на вопрос.

— Да, сегодня Ричард как раз покинул Ноттингем и уже успел прислать мне приказ незамедлительно к нему явиться. А мой сын написал, что заплатит собственной жизнью, если я не прибуду вовремя.

Кивнув, Генри уточнил:

— Значит, мы встретимся с Ричардом… ну, примерно через неделю, так?

Братья Стэнли сделали вид, что не заметили того, как плохо этот Тюдор знает собственную страну, и сэр Уильям уклончиво промолвил:

— Пожалуй, раньше, дня через два.

— В таком случае вам стоит подвести свои отряды как можно ближе к моим, и мы выберем место, наиболее подходящее для сражения.

— Разумеется, мы так бы и поступили, — согласился лорд Стэнли, — однако над моим сыном по-прежнему висит страшная угроза.

Генри молча ждал продолжения.

— Удерживая его в заложниках, Ричард рассчитывает на нашу поддержку. Я посоветовал сыну бежать при первой же возможности; как только он окажется в безопасности, наши войска незамедлительно примкнут к армии вашего величества.

— А если он бежит, не успев оповестить вас об этом? Любая задержка может нам дорого обойтись…

— Он никогда так не сделает. Он все понимает. И непременно найдет способ сообщить мне о своем побеге.

— А если ему не удастся бежать?

— Тогда мы, конечно, примем вашу сторону, и я буду оплакивать своего сына как храбреца и первого человека из нашей семьи, погибшего на службе королю Тюдору, — мрачно и торжественно изрек Стэнли.

— Я же непременно позабочусь о том, чтобы он удостоился всех соответствующих почестей, а вы — вознаграждены, — поспешно заверил Генри.

На что Стэнли поклонился и очень тихо добавил:

— Но он мой единственный сын и наследник.

Какое-то время в комнате царила полная тишина, лишь слышно было, как потрескивают дрова в камине. И Генри, глядя в лицо своего отчима, освещенное огнем, вдруг честно признался:

— Ваша армия в два раза больше моей. Если вы займете мою сторону, то победу, несомненно, одержу я, поскольку численность наших совместных отрядов будет значительно превосходить численность войска Ричарда. Таким образом, сэр Томас, ключ от английского трона в ваших руках.

— Я это знаю, — мягко произнес лорд Стэнли.

— И в случае оказанной мне поддержки вы можете рассчитывать на любую мою благодарность.

Стэнли кивнул.

— Но вы должны дать мне слово чести, — заявил Тюдор, — что, когда я вступлю в схватку с Ричардом, ваша помощь будет мне обеспечена.

— Разумеется, — быстро отозвался лорд Стэнли. — Я дал слово вашей матушке, а теперь готов дать его и вам. Как только вы окажетесь на поле боя, моя армия будет в вашем полном распоряжении, можете в этом не сомневаться.

— Значит, вы направитесь к месту сражения вместе со мной?

— Нет, — с сожалением покачал головой Стэнли. — Но я прибуду туда, как только мой сын получит свободу. Клянусь честью. А если битва начнется до того, как Георг сумеет бежать, то я и в этом случае примкну к вам, но, увы, совершив, наверное, самое великое жертвоприношение, на какое только способен человек ради своего короля.

И этим ответом Генри Тюдору пришлось удовлетвориться.

В тот же день, но значительно позже, когда армия уже вновь растянулась по пересохшей пыльной дороге, устало шаркая ногами и жалуясь на жару, Джаспер, нагнав Генри, некоторое время ехал с ним рядом на своем огромном боевом коне, а потом вдруг произнес:

— Ваше величество, позвольте мне отлучиться.

— Что?

Генри даже вздрогнул, так неожиданно Джаспер прервал его раздумья. Тот сразу заметил, как бледен его племянник, как нервно сжимает поводья, как напряжено его молодое лицо, и уже не впервые подумал о том, а достаточно ли Генри крепок, способен ли воплотить в жизнь то веление судьбы, которое предвидела его мать? Отбросив шутливый тон, Джаспер спокойно пояснил:

— Хочу вернуться назад по нашим же следам и на всякий случай организовать для нас несколько надежных убежищ; а еще я собираюсь оставить в конюшнях несколько лошадей, оседланных и полностью готовых к быстрой скачке. Возможно, затем я доберусь даже до побережья, найму судно и прикажу шкиперу ждать нас…

Генри резко повернулся к нему, своему любимому другу и наставнику.

— Так ты что же, бросаешь меня на произвол судьбы?

— Что ты, сынок! Да мне легче собственную душу дьяволу продать! Нет, я просто на всякий случай обеспечу тебе путь к спасению.

— Чтобы мы могли сбежать, когда проиграем?

— Если проиграем.

Это было жестокое признание, но Генри все же справился с собой и спросил:

— Ты не доверяешь Стэнли?

— Лжецу не верят, даже когда он говорит правду. Хотя, конечно, бывает, что и коровы летают.

— Значит, если они не поддержат нас, мы потерпим поражение?

— Видишь ли, дело тут даже не в численности, — спокойно ответил Джаспер. — Сейчас у короля Ричарда армия раза в два больше нашей, ведь у нас всего две тысячи человек. Но если к нам присоединятся братья Стэнли, тогда у нас будет пять тысяч, и в этом случае триумф, вполне вероятно, ожидает нас. А вот если оба Стэнли останутся на стороне Ричарда, тогда нам с нашими двумя тысячами нечего и замахиваться на победу над семитысячным войском. Будь ты хоть самым храбрым рыцарем в мире, хоть самым что ни на есть истинным королем, но, имея всего две тысячи человек, тебе никогда не одолеть столь сильного противника.

— Да, понимаю, — кивнул Генри. — Но отчего-то не сомневаюсь, что Стэнли сдержит слово. Мать поклялась мне в этом, а она никогда на его счет не ошибалась.

— Пожалуй, ты прав. Однако я все-таки чувствовал бы себя гораздо спокойнее, зная, что мы сможем удрать, если что-то пойдет не так.

— Хорошо. Но ты ведь постараешься вернуться, когда освободишься?

— Ни за что на свете не пропущу такой момент! — воскликнул Джаспер со своей знаменитой полуулыбкой и шутливо поклонился племяннику. — Бог в помощь, ваше величество.

И Генри тоже ему улыбнулся, стараясь заглушить снедавшее душу ощущение ужасной утраты. А Джаспер, этот самый близкий и родной для него человек, не покидавший его в течение двадцати восьми лет, то есть почти всей его жизни, развернул коня и неторопливо двинулся прочь — опять на запад, в Уэльс.

Генри Перси, граф Нортумберленд, со своим трехтысячным войском примкнул к армии короля в Лестере. Когда его провели к Ричарду, тот обедал, устроившись в высоком кресле под государственным флагом.

— Садись и пообедай вместе со мной, — предложил король Нортумберленду, указывая на место рядом с собой.

Приняв приглашение с довольной улыбкой, граф присоединился к трапезе.

— Ну как, готов ли ты выступить завтра?

Перси озадаченно посмотрел на Ричарда.

— Как, прямо завтра?

— А почему нет?

— В воскресный день?

— Мой брат пошел в бой даже в Пасхальное воскресенье, и Господь с улыбкой благословил его. Так что именно завтра!

Граф вытянул руки над принесенным слугой тазом, и тот, полив на них водой из кувшина, мягко вытер их полотенцем. А Перси с удовольствием отломил кусок мягчайшего белого хлеба, откусил, хрустя чудесной корочкой, и промолвил:

— Мне очень жаль, милорд, но мы слишком долго сюда добирались, мои люди устали. До завтра они не успеют хорошенько отдохнуть. Я и так без конца торопил их, пока мы спускались сюда по горным дорогам и тропам; солдаты измучены, они совершенно неспособны к активным действиям.

Король медленно поднял глаза, долго смотрел на графа из-под темных бровей, потом произнес:

— И что же, ты проделал весь этот путь только для того, чтобы просто постоять в сторонке и понаблюдать, как дерутся другие?

— Нет, милорд. Я же поклялся быть вместе с вами, когда начнется сражение. Но завтра — это слишком скоро; мне придется уговаривать своих людей воевать хотя бы у вас в арьергарде, поскольку выйти в первых рядах они просто не в состоянии. Повторяю: они совершенно измучены.

Ричард улыбнулся, словно уже знал наверняка, что Генри Перси пообещал Генри Тюдору сидеть рядом с королем, но ничего не предпринимать.

— Хорошо, в таком случае ты возьмешь на себя арьергард, — заключил Ричард. — Тогда я буду уверен, что с тыла мне ничего не грозит, раз его защищаешь ты. Итак, — возвысив голос, обратился король ко всем присутствующим, и все головы разом поднялись над столом, — завтра утром, милорды, мы выступаем. — Его голос звучал на редкость спокойно, руки не дрожали. — Завтра утром мы сокрушим этого мальчишку вместе с его жалким войском.

Генри Тюдор тянул время, упорно ожидая возвращения Джаспера, а пока приказал своим пикинерам потренироваться в применении нового приема; впервые им воспользовались швейцарцы всего каких-то девять лет назад в схватках с великолепной бургундской кавалерией. Этому приему швейцарские офицеры сумели обучить даже неуправляемых французских уголовников, а затем упорной практикой довели навык почти до совершенства.

Сам Генри вместе с несколькими рыцарями изображал атаку вражеской кавалерии.

— Осторожней, — предупредил Генри графа Оксфорда, скакавшего на огромном боевом коне по правую руку от него. — Если вздумаете идти напролом, они попросту проткнут вас насквозь.

— Вот и хорошо! — рассмеялся де Вер. — Значит, они свою задачу усвоили.

Итак, полдюжины всадников приготовились, выждали, а затем по команде «В атаку!» ринулись вперед, сначала рысью, затем легким галопом, переходящим в бешеный кавалерийский галоп.

Того, что случилось потом, никто и никогда еще в Англии не видывал. Прежде воин-пехотинец, оказавшись лицом к лицу с кавалерийской атакой, либо попросту втыкал свою пику или копье в землю острием вверх, надеясь, что проткнет брюхо хотя бы одной лошади, либо, точно безумный, кидался на кавалериста, наносил копьем совершенно безнадежный колющий удар, а сам, обхватив голову руками, тут же испуганно нырял вниз. Но чаще всего пехота просто бежала, бросив оружие и не выдержав страшного натиска кавалерии. И кавалерия — особенно при хорошем командире — почти всегда прорывала цепи пехотинцев; лишь очень немногие решались противодействовать этому ужасу, однако и самым смельчакам было не устоять перед бешено мчащимися конями.

На этот раз пикинеры, образовав цепь, как обычно, и обнаружив, что кавалеристы, набирая скорость, летят прямо на них, моментально перестроились. Подчиняясь громким приказам командиров, они отбежали назад и сформировали квадрат: по десять человек на каждой внешней стороне, по десять — на каждой внутренней, и еще сорок человек оказались втиснуты в середину, где невозможно было не только сражаться, но даже просто пошевелиться. В переднем ряду люди опустились на колени и выставили перед собой пики, направленные вперед и вверх. Второй ряд держал пики ровно, опираясь на плечи передних пикинеров и выставив оружие прямо перед собой; воины третьего ряда, плотно сжатые внутри квадрата, являли собой как бы монолитную стену, ощетинившуюся пиками, за которые они держались на уровне плеч. Этот чудовищный квадрат более всего напоминал мощную глыбу с остриями, торчавшими во все стороны. Воины внутри его не только опирались друг на друга, но и представляли собой непреодолимую преграду для нападения извне.

Пикинеры так быстро перестроились, что Генри Тюдор, пока его отряд не успел еще до них добраться, приказал кавалеристам направлять лошадей в сторону, подальше от стены со смертельно опасными остриями, а сам, натянув поводья и забросав пикинеров первого ряда комьями грязи из-под копыт своего коня, вернулся к швейцарским офицерам.

— Отличная работа! — воскликнул он. — Отличная! Но уверены ли вы, что они устоят, если кавалерия ринется прямо на них? Если это будет настоящая, боевая атака?

Швейцарский офицер мрачно усмехнулся и сказал так тихо, чтобы пехотинцы его не услышали:

— В этом-то вся и красота. Они все равно не могут убежать. Один ряд как бы держит другой, и даже если они все погибнут, их оружие по-прежнему будет торчать вверх, направленное на врага. Собственно, в оружие превращаются они сами; они перестают быть людьми, которым дано выбирать: сражаться или покидать поле брани.

— Пожалуй, нам пора выступать, если мы хотим добраться до Уотлинг-стрит раньше, чем Ричард со своей армией, — вмешался граф Оксфорд, трепля по шее своего коня. — Они ведь уже на марше.

Генри почувствовал неприятный холодок в животе, понимая, что в отсутствие Джаспера ему придется самому командовать войском.

— Да, мы выступаем! — решительно крикнул он. — Отдайте приказ строиться. Мы выступаем!

Мне было чрезвычайно интересно писать о женщине, сумевшей не только одержать победу в мире, так сказать, материальном, но и не изменить своему благочестию, служа Богу. Историкам феминизма известно, что Маргарита Бофор была «дамой ученой», в те времена одной из очень немногих, кто упорно боролся за право женщин учиться; а историки, занимающиеся эпохой Тюдоров, недаром называют ее матерью-основательницей этого королевского дома. Впрочем, в иных исторических трудах и романах отзывы о ней куда менее лестные: миледи Бофор зачастую именуют «старой сукой», явившейся прямиком из ада, чтобы стать свекровью молодой королевы Елизаветы Йоркской. Ну а я попыталась создать в угоду читателю просто женщину с весьма незаурядным, ярким характером, с детства верившую в свое божественное призвание и не просто осмелившуюся претендовать на английский трон для своего сына, но, по сути дела, отвоевавшую для него этот трон. Писать о Маргарите Бофор было для меня одновременно и вызовом, и огромным удовольствием. Кое-что в моей книге основано на строгих исторических фактах, кое-что — на моих предположениях, а какая-то ее часть — чистый вымысел. В частности, нам не только неизвестно, кто именно убил в Тауэре несчастных принцев, но мы не знаем даже, действительно ли они были убиты. Впрочем, совершенно очевидно, что смерть мальчиков была в определенной степени выгодна всем основным претендентам на трон: Ричарду III, герцогу Бекингему и сыну Маргариты Бофор.

Я нахожусь в неоплатном долгу перед теми историками, которые посвятили свои исследования Маргарите Бофор и ее эпохе; прежде всего я имею в виду Линду Саймон и ее подробное биографическое описание жизни Маргариты, а также Майкла К. Джонса и Малькольма Дж. Андервуда, чьи работы биографического характера явились отправной точкой для моей книги. Кроме того, я готова сто раз поблагодарить Майкла Джонса еще и за то, что он был так добр и внимательнейшим образом прочел мою рукопись.

Дополнительные материалы и различные сведения можно найти на моем сайте: Philippa Gregory.com; там же читатели могут присоединиться к нашим он-лайн семинарам.

Жанна д'Арк (1412–1431) — народная героиня Франции. Родилась в крестьянской семье в селении Домреми. Активно участвуя в Столетней войне 1337–1453 гг., освободила осажденный англичанами Орлеан (1429), за что и получила прозвище Орлеанская Девственница. В 1430 г. попала в плен к англичанам и в 1431 г. по обвинению в ереси была сожжена в Руане. В 1920 г. канонизирована католической церковью. (Здесь и далее примечания переводчика.)

Известно, что двоюродный брат Иисуса Иаков так исступленно молился в Храме, что у него на коленях образовались мозоли; с тех пор загрубевшие во время молитв колени, «колени святого», стали считаться признаком особого благочестия.

Герцог Бедфорд, регент Франции и дядя Генриха VI, был организатором его спешной коронации в качестве французского монарха в парижском соборе Нотр-Дам в декабре 1431 г., когда единственный раз в истории Англия и Франция объединились под началом единого правителя; уже в январе 1432 г. Генрих был вынужден покинуть Францию и более никогда туда не возвращался.

Столетняя война (1337–1453) завершилась капитуляцией англичан в Бордо (1453). Англия удержала на территории Франции лишь Кале.

Сводные братья Генрих IV и Джон Бофор, граф Сомерсет, были сыновьями Джона Гонта, герцога Ланкастера, и внуками короля Эдуарда III.

Лука, 2,41–52.

Церковные хронисты, писавшие о Генрихе, полагали, что он обладал многими добродетелями, приличествующими святому человеку. Генрих очень заботился об образовании в стране, его стараниями были созданы Итонский колледж и Королевский колледж в Кембридже. Не меньшее внимание он уделял церкви, а также спасению душ своих подданных. После смерти Генриха поползли слухи о чудесах, вершащихся на его могиле, и тело его перенесли в Вестминстерское аббатство; впоследствии Генрих VI был канонизирован Папой Римским.

О Жакетте Риверс, о ее таинственном происхождении от водной богини Мелюзины, о ее семье и дочери Елизавете, королеве Англии и супруге короля Эдуарда IV, как и о прочих событиях, связанных с этой семьей, подробно рассказывается в романе Ф. Грегори «Белая королева». Кельтскую богиню Мелюзину в средневековой европейской мифологии иногда называют феей. Наибольшую популярность в Европе завоевал авантюрный рыцарский роман «Мелюзина», написанный клириком Жаном из Арраса в конце XIV в. В нем повествуется о том, как водная богиня ради брака с простым смертным отказалась от волшебства и создала семью, но один раз в неделю, оставшись в полном одиночестве, она превращалась в змею (или рыбу), чтобы вдоволь поплавать в построенной для нее мужем купальне. В итоге Мелюзина была все же вынуждена покинуть мужа и детей и появлялась лишь тогда, когда с кем-то из ее рода случалась беда, так что ее стали считать не только покровительницей семейства, но и предвестницей несчастья.

Оуэн Тюдор, знатный уэльский лорд, второй муж Екатерины Валуа, не был в кровном родстве с королевским семейством.

Королева Мария (лат.).

Ричард Йоркский был внуком Эдмунда, герцога Йоркского, а Генрих VI — правнуком Джона Гонта, герцога Ланкастерского. Сами же Джон Гонт и Эдмунд Йоркский были сводными братьями и сыновьями Эдуарда III.

Когда в 1453 г. сознание Генриха VI существенно помрачилось, встал вопрос, кому править страной, но сын Генриха был еще младенцем, и Ричард, герцог Йоркский, убедил Королевский совет (разумеется, не без помощи графа Уорика), что именно его следует назначить на должность протектора Англии. До 1455 г., когда у Генриха VI вновь наступило просветление, Ричард вполне успешно правил страной и, естественно, не желал расставаться с полученной властью, что, собственно, и послужило причиной войны Алой и Белой розы.

Матфей, 5,15.

Мать Джаспера и Эдмунда, Екатерина Валуа, в первом браке была женой короля Генриха V, а во втором — Оуэна Тюдора.

Сесилия Невилл — сестра Ричарда Невилла, графа Уорика, и мать Эдуарда IV, сменившего на троне Генриха VI.

Эдмунд Йорк, граф Рэтленд, и Эдуард Йорк, граф Марч.

В 1461 г. королева Маргарита выиграла сражение при Сент-Олбансе, и ей даже удалось вызволить из плена своего мужа, так что на какое-то время в Англии оказалось два короля, однако уже в том же 1461 г. ланкастерцы потерпели сокрушительное поражение при Таутоне.

Война Алой и Белой розы в английской истории называется «войной кузенов» (Cousin’s War), поскольку Ричард Йоркский и Генрих VI были двоюродными братьями.

Лорд Риверс был отцом будущей жены Эдуарда IV Елизаветы Вудвилл, а Энтони — ее любимым старшим братом.

Генри Бофор, епископ Уинчестерский, был сыном Джона Гонта и дядей Джона Бофора, герцога Сомерсета, отца Маргариты Бофор.

Имеется в виду знаменитый трактат «De Imitatione Christi» («О подражании Христу») теолога Фомы Кемпийского (ок. 1380–1471), самое яркое творение того времени, получившее распространение при жизни Фомы, причем анонимно, поскольку сам он утверждал: «Не спрашивай, кто сказал, но направь внимание на то, что сказано»; и до сих пор, несмотря на две тысячи изданий «О подражании Христу», неясно, был ли Фома Кемпийский автором этого трактата или всего лишь его переписчиком.

Маргарита Бофор ссылается на то место в Нагорной проповеди, где говорится о необходимости во всем уповать на Бога, подобно птицам небесным, которые «не сеют, ни жнут», или полевым лилиям, которые «не трудятся, ни прядут», и не заботиться «что нам есть?» или «что пить?», «потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом» (Матфей, 6, 25–32).

В Священном Писании огонь нередко соединяется с явлениями Божества. Так, например, в Книге пророка Аввакума не раз упоминается, что Господь «явится в пламенеющем огне»; в Книге Деяний, 7, 30, ангел Господень является Моисею «в пламени горящего тернового куста».

После битвы при Таутоне в 1461 г. Маргарита и Генрих бежали в Шотландию, но Маргарита, желая во что бы то ни стало вернуть себе английский трон, бросила мужа и направилась в родную Францию собирать армию, а Генрих VI, безумный и немощный, скитался по стране в обществе нищенствующих монахов, пока в 1465 г. не был пойман где-то в Ланкашире и посажен в Тауэр.

Этот брак действительно был заключен тайно в фамильной часовне Риверсов и в присутствии всего лишь нескольких свидетелей.

В 1469 г. Уорику и Георгу, бежавшим во Францию, удалось совершить внезапную высадку на английском побережье и разбить не подготовленную к сражению армию Эдуарда близ Эджкот-Мура; затем Уорик казнил отца и брата Елизаветы Вудвилл и пленил ее мужа, заточив его в своем замке Мидлхам, откуда Эдуард, впрочем, успешно бежал.

Первым мужем Жакетты был герцог Джон Бедфорд.

River’s по-английски значит «речной».

В1469 г., после сражения при Эджкоте, Ричард Вудвилл и его сын были казнены графом Уориком прямо на поле боя.

Одно из величайших чудес, совершенных Христом. Лазарь был воскрешен Христом на четвертый день после смерти и, согласно преданию, жил еще 30 лет (Иоанн, 1, 5 и др.).

Даниил, или судия Божий, — четвертый из великих пророков и автор Книги пророка Даниила, в которой содержится немало пророчеств с точным указанием времени и места их исполнения в будущем; таково, например, пророчество о явлении Спасителя и Его крестной смерти.

Моисей, или «спасенный из воды», — вождь и законодатель еврейского народа, первый священный бытописатель. Господь не раз являлся Моисею, наставляя его на поиски Земли обетованной, которую евреи во главе с ним искали сорок лет. Моисеево Пятикнижие — книги Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие — было названо Иисусом Христом «законом Моисеевым» (Лука, 24, 44).

Ходили слухи, старательно подогреваемые недругами Эдуарда IV, что герцогиня Сесилия родила его не от мужа, а от своего любовника, простого лучника.

На самом деле отряд графа Оксфорда, зайдя слишком далеко в тыл противника, заплутал в густом тумане и, выйдя в расположение собственной армии, случайно напал на нее с фланга. Подробнее это сражение (Барнет, 1471) описано в книге «Белая королева».

Майский день (иногда 1 мая, иногда четвертое воскресенье Великого поста, а иногда просто первое майское воскресенье) — народный праздник, связанный с идеей обновления мира и брачной символикой; отмечается танцами вокруг майского дерева и коронованием королевы мая.

Битва состоялась в 1459 г., победу одержал герцог Ричард Йоркский.

Когда король предложил герцогу Кларенсу выбрать, какой смертью он хочет умереть, тот попросил, чтобы его утопили в бочке мальвазии.

Ричард Невилл, граф Уорик (1428–1471), неспроста получил прозвище «делателя королей», поскольку именно его мнение оказалось решающим и в 1461 г., когда встал вопрос о том, кому править страной (с его подачи большинство лондонцев и многие английские аристократы согласились признать сына Ричарда Йоркского королем Эдуардом IV), и во время такой сложной политической игры, как война Алой и Белой розы.

Энтони — старший брат Елизаветы Вудвилл, а Ричард — ее сын от первого брака с Джоном Греем, воевавшим на стороне Ланкастеров и погибшим в сражении при Сент-Олбансе в 1461 г.

Сэр Эдуард Риверс, командовавший английским флотом.

В Англии шериф был главным представителем правительства в графстве, выполнял административные функции и назначался королевской жалованной грамотой на один год.

До брака с Елизаветой Эдуард имел связь с некой леди Люси и, по неподтвержденным слухам, даже женился на ней. Велись также переговоры о его браке с французской принцессой.

Констебль Англии — высший придворный чин.

С 1486 г. архиепископ Кентерберийский.

Белая башня — самая старая часть лондонского Тауэра и самый большой норманнский крепостной донжон Западной Европы; была построена в 1078–1097 гг.

Уэльс был завоеван Англией в конце XIII в., но до 1536 г. считался автономным княжеством.

Первый муж Елизаветы Вудвилл Джон Грей воевал и погиб за Ланкастеров, но затем вся ее семья стала поддерживать Йорков.

После победы при Таутоне (1461) Эдуард IV велел изобразить на своем гербе ярко сияющее солнце.

На самом деле английского первопечатника звали не Томас, а Уильям Кэкстон (ок. 1422–1491). В1476 г. он основал типографию в Вестминстере и напечатал более 100 книг; первая из них — «Изречения и высказывания философов» (1477).

Известная реплика Меркуцио, одного из центральных персонажей трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта».

В благодарность за постоянную поддержку Эдуард IV постоянно жаловал Ричарду земли главным образом на севере, близ Йорка; Ричард даже получил прозвище «повелитель Севера», как бы в противоположность брату, который всегда пользовался особой поддержкой южных графств, и прежде всего Лондона. Подобное разделение власти и стало впоследствии причиной вражды между Эдуардом и Ричардом.

Советников Ричарда III — Ратклифа и Кейтсби — в народе называли «Крысой и Кошкой», поскольку их фамилии образованы от слов «rat» (крыса) и «cat» (кошка).

Без перемен, неизменно (фр.).

Эдуард Исповедник (1003–1066) — внук нормандского герцога Ричарда I Бесстрашного, король Англии с 1042 года. Опирался на нормандских феодалов, что вызвало восстание местной англосаксонской знати, поддержанной свободными крестьянами (1051). Много времени уделял молитвам и духовным исканиям; главным делом его жизни стало в итоге восстановление Вестминстерского аббатства. Считалось, что после смерти Эдуард стал творить чудеса; в 1161 году был канонизирован и причислен к лику святых.

Ко мне! (фр.).